ЧАСТЬ 4 — Муж объявил, что уходит к беременной любовнице и забирает квартиру, но после моей просьбы открыть папку его лицо изменилось

ЧАСТЬ 4

Я посмотрела на Андрея. Он стоял посреди прихожей, зажав руки по швам, будто ждал, что сейчас кто-то назовёт его спасителем.

— Кто отправитель? — спросила я.

— Ваш отец, — ответила сотрудница клиники. — Он просил не сообщать об этом до сегодняшнего вечера.

Отец отвёл взгляд.

Катя медленно опустила руки.

— Михаил Петрович… вы оплатили лечение?

— Оплатил только необходимую сумму, — сказал отец. — Не кредит Андрея. Не его долги. Лечение ребёнка.

В комнате стало тесно от того, что все вдруг поняли: Андрей мог попросить помощи. Он мог сказать правду. Мог признаться, что увяз в долгах, что продал долю, проиграл деньги и боится последствий. Но он выбрал другое — беременную женщину, чужую квартиру и ложь, рассчитанную на мою жалость.

— Зачем вы это сделали? — спросила Катя.

Отец посмотрел на неё, а не на Андрея.

— Потому что ребёнок ни в чём не виноват. И потому что я не позволю взрослому мужчине торговать его жизнью.

Катя закрыла медицинскую папку. Красная наклейка на ней отклеилась с уголка и повисла, зацепившись за картон.

— Андрей, ты говорил, что у тебя есть деньги.

— Я собирался их найти.

— Ты говорил, что Нина согласна на залог.

— Я был уверен, что она поймёт.

— Ты говорил, что вы почти разведены.

— Мы всё равно разводились.

Катя усмехнулась, но в этом звуке не было радости.

— Ты сказал мне, что она холодная и жадная. Что держит тебя рядом только из-за квартиры.

Я почувствовала знакомый укол. Странно, но боль принесла не его ложь. Боль принесло то, что он так легко описал меня женщиной, которую можно обмануть, если правильно подобрать слова.

— Я никогда не держала тебя, Андрей, — сказала я. — Ты сам оставался, пока тебе было удобно.

Он повернулся ко мне.

— Нина, я ошибся. Но я правда люблю Катю.

Катя резко подняла голову.

— Любовь не начинается с залога чужого жилья.

— Ты не понимаешь, в каком я был положении!

— Понимаю, — ответила она. — Я в положении, а не безумная.

Ковалёва спокойно собрала документы.

— Заявку на залог можно отозвать только с письменным подтверждением собственницы. Нина, вы его дадите?

Андрей шагнул ко мне.

— Если ты откажешь, ребёнок может остаться без дальнейшей помощи.

Я посмотрела на Катю. Она побледнела, но не отвела глаз.

— Лечение уже оплачено, — сказала я. — А дальнейшие расходы должны обсуждаться не с моей квартирой, а с отцом ребёнка и клиникой.

Отец положил перед Андреем расписку.

— Ты должен мне деньги. Не Нине. Мне. И срок истёк семь лет назад.

Андрей взял лист, пробежал глазами и вдруг рассмеялся. Смех был сухим, злым.

— Вы все решили меня добить? Я верну! Продам машину, заберу свою долю, найму хорошего специалиста — и вы пожалеете.

— Машина не твоя, — сказала я.

Он замер.

— Что?

— Ты ездил на ней, но она куплена на мои накопления. Завтра утром я заберу её со стоянки. Ключи оставишь здесь.

— Я семь лет за рулём этой машины!

— И семь лет знал, на кого она оформлена.

Катя сняла с пальца тонкое серебряное кольцо. Я увидела, что под ним кожа покраснела.

— Это твоё? — спросила она.

— Я сам подарил.

— Нет. Ты взял его у меня, когда сказал, что заложишь на оплату обследования.

Она положила кольцо на стол рядом с ключами.

— Забери. Я не хочу больше носить вещи, за которыми стоит твоя ложь.

Андрей смотрел на кольцо, ключи и бумаги, будто перед ним разложили не предметы, а части его прежней жизни. В его лице мелькнул страх — не за Катю, не за ребёнка, а за то, что он теперь останется без привычной опоры.

Но в этот раз я не стала утешать его.

Ковалёва подготовила заявление об отзыве заявки, а затем отдельный документ о разделе мебели и бытовой техники. Я настояла, чтобы Андрей получил всё, что действительно покупал сам: его рабочий стол, инструменты и старый телевизор. Не из великодушия. Просто потому, что справедливость не должна превращаться в месть.

— Подпиши, — сказала я.

Он взял ручку. Пальцы дрожали, и на бумаге появилась длинная царапина от пера.

— Ты счастлива?

Я посмотрела на него.

— Нет. Но я больше не живу по твоим правилам.

Он подписал первый лист. Потом второй.

У самой двери Катя остановилась.

— Нина.

— Да?

— Прости меня.

Я не ожидала этих слов. В её голосе не было ни вызова, ни просьбы о дружбе.

— Ты не обязана просить прощения за то, что поверила человеку, — сказала я.

— А если он снова придёт?

— Тогда звони мне. Не ради него. Ради ребёнка.

Она кивнула.

Андрей задержался в прихожей. В руке он держал коробку со своими документами, а на дне лежал ключ от машины. Он достал его, положил на тумбочку и провёл большим пальцем по металлической бороздке.

— Я думал, ты будешь умолять меня остаться, — сказал он.

— Я тоже когда-то думала, что без тебя не справлюсь.

— И справишься?

Я посмотрела на папку цвета морской волны, лежавшую на столе. На её обложке всё ещё виднелся маленький чёрный след от его пальца.

— С документами — уже справилась. С остальным разберусь сама.

Он ушёл вместе с отцом. Катя осталась у лестницы, прижимая к груди медицинскую папку. Я вызвала для неё такси до клиники и передала ей номер отца, чтобы она больше не зависела от обещаний Андрея.

Когда машина скрылась за поворотом, я вернулась на кухню. Чай в чашке окончательно остыл. Я вылила его не в раковину, а в маленький горшок с мятой, который Катя однажды подарила мне на новоселье.

Потом открыла папку и вложила туда новый лист: подтверждение оплаты операции.

На полях отец написал от руки: «Ребёнок должен получить шанс».

Я перечитала эту строчку и услышала за стеной, как бабушкины часы отсчитали очередную минуту. На столе рядом с документами лежал один-единственный ключ — не от квартиры и не от машины, а от старого шкафа в кабинете, где хранились мои собственные бумаги.

Я сжала его в ладони и сказала вслух:

— Этого у меня больше никто не отнимет.

Оцените статью