ЧАСТЬ 4
…Я выхватила телефон у Мары.
— Кто открыл ячейку?
На другом конце линии ответил женский голос. Хриплый, уставший, но до боли знакомый.
— Девочка моя, не приезжай одна.
Я перестала дышать.
— Мама?
Себастьян посмотрел на меня так, будто услышал выстрел.
Голос продолжил:
— И не верь ни одному мужчине в этой комнате. Особенно тому, кто думает, что спасает тебя.
Связь оборвалась.
Томас перекрестился. Мара закрыла рот ладонью. Даже Илай отступил на ступеньку.
— Она жива, — прошептала я.
— Была жива десять минут назад, — сказала Мара. — Сигнал шёл из старого грузового терминала на пирсе сорок два.
Себастьян уже доставал оружие.
— Я еду с тобой.
— Нет.
Он остановился.
— Валерия…
— Ты семь лет жил рядом с человеком, который убил моего отца, и ничего не заметил. Не решай сейчас, что можешь закрыть собой всю правду.
Его лицо дёрнулось, но он убрал оружие.
— Тогда я буду рядом, пока ты сама не скажешь уйти.
— Оставайся здесь и не дай Илаю исчезнуть.
Илай резко поднялся.
— Вы оба не понимаете. Если твоя мать открыла ячейку, город загорится.
— Пусть, — сказала я. — Я слишком долго жила в темноте.
В терминал мы приехали втроём: я, Мара и Томас. Себастьян остался в архивном доме с Илаем, связав ему руки ремнём от сейфа. Я не знала, можно ли доверять Себастьяну, но знала другое: он мог отдать Илая своим людям и выбрать молчание. Вместо этого он позвонил в службу внутренней безопасности города и сообщил, где мы находимся.
Пирс встретил нас запахом соли, ржавого железа и мазута. На стене склада висел обрывок жёлтой ленты с девятью чёрными точками. Такой узор был вышит на моей детской сумке, которую мать забрала в день исчезновения.
Дверь склада оказалась приоткрыта.
Внутри стояла женщина в тёмном плаще. Она была худее, чем я помнила, с серебряными волосами и глубоким шрамом у виска.
Я узнала её не по лицу.
По тому, как она держала руки — большими пальцами зацепившись за манжеты, будто всё ещё боялась, что кто-то отнимет у неё последнюю вещь.
— Мама.
Она шагнула ко мне и остановилась.
— Ты выросла.
— Ты позволила мне думать, что умерла.
— Я позволила Илаю думать, что выиграл.
Она вынула из кармана медную коробочку. Внутри лежал не реестр, а девять страниц, исписанных именами, датами и суммами. Среди имён были судьи, владельцы портов, чиновники и отец Себастьяна.
Мара побледнела.
— Этого достаточно, чтобы разрушить половину города.
— Поэтому твой отец хотел передать всё властям, — сказала мама. — А Илай убил его. Но Себастьян не знал главного: его отец приказал убрать моего мужа. Илай лишь исполнил приказ.
Я посмотрела на Себастьяна, который вошёл в склад вместе с двумя сотрудниками безопасности. Илай шёл следом, уже без оружия.
— Ты знал, что твой отец заказывал убийство?
Себастьян качнул головой.
— Нет.
Мама усмехнулась без радости.
— Но ты знал, что он крал у города. Ты продолжил его дело.
Себастьян ответил не сразу.
— Да. Я думал, что смогу удержать систему и не дать ей разорвать людей. Я ошибался.
— И всё это время ты охранял Илая, — сказала я.
— Потому что он спас мне жизнь, когда мне было восемнадцать. Я не знал, какой ценой.
Илай вдруг засмеялся.
— Трогательно. Все нашли себе оправдание.
Он рванулся к металлическому столу, где лежала коробочка. Томас ударил его тростью по колену. Илай рухнул, но успел схватить одну страницу.
— Здесь нет моего имени! — выкрикнул он. — Я не единственный виновный!
— Зато есть имя твоего хозяина, — сказала Мара.
Она перевернула лист. На обороте стояла подпись отца Себастьяна и дата перевода денег Илаю.
Себастьян подошёл к нему.
— Ты не предал меня ради семьи, — произнёс он. — Ты продал меня тому, кто убил моего отца.
Илай сплюнул кровь на бетон.
— Я дал тебе имя, деньги и власть.
— Нет, — ответил Себастьян. — Ты дал мне клетку и назвал её наследством.
Сотрудники безопасности увели Илая. Никто не произнёс громких обещаний. Никто не потребовал немедленной расправы. Себастьян сам передал им счета, договоры и ключи от складов. Он отдал всё, что могло подтвердить участие его семьи в преступлениях, включая бумаги, которые уничтожили бы его состояние.
Я смотрела, как он подписывает последний лист.
— Ты понимаешь, что после этого останешься без компании?
— Компания была построена на страхе. Я не хочу оставлять её тебе как наследство.
Мама взяла меня за руку. Её пальцы были холодными.
— Я пряталась, чтобы сохранить эти страницы. Но страницы не спасают людей. Люди спасают людей.
Я не сразу поняла, что она говорит о Себастьяне.
— Ты доверяешь ему?
— Я доверяю не ему. Я доверяю тому, что он сделал, когда мог сбежать.
Себастьян остановился передо мной.
— Я не стану просить тебя остаться.
— Хорошо.
— И не стану обещать, что всё исправлю. Я слишком долго принимал чужую власть за свою.
Он протянул мне латунный жетон с цифрой девять.
— Это принадлежало твоему отцу. Он оставил его у моего отца в ночь перед смертью. Я нашёл жетон только вчера и думал, что он открывает архив. Оказалось, он открывает ячейку, где твоя мать спрятала самое важное.
Я сжала металл в ладони.
— Самое важное было не в ячейке.
Мама посмотрела на меня.
— А где?
Я повернулась к Себастьяну.
— В том, что ты сделал после того, как узнал правду.
Он ничего не ответил. Только снял с себя пальто и укрыл им мою мать: на пирсе было холодно, а она дрожала.
Это был маленький жест. Но он стоил ему больше, чем все его прежние обещания.
Через несколько дней счета Уорда заморозили, его люди разошлись, а имя его отца появилось на первых полосах газет. Илай признался в убийстве Михаила Рида, когда понял, что подпись на обороте страницы уничтожила его единственную защиту. Мама дала показания и впервые за семь лет назвала свой настоящий адрес. Томас получил лечение для сына, потому что Себастьян оплатил его не из тайного фонда, а из личных денег, оставшихся после продажи последнего склада.
Я не вернулась в башню.
Себастьян тоже туда не вернулся.
Он снял маленькое помещение над мастерской на Бруклине и начал разбирать старые счета вместе с Марой, превращая незаконную сеть перевозок в легальную службу доставки. Это не сделало его хорошим человеком. Но впервые его работа перестала требовать чужого молчания.
Мама пришла ко мне в клинику, где я работала администратором, и принесла ту самую брошь-ласточку.
— Я думала, она тебе больше не нужна, — сказала она.
— Я думала, мне не нужна ты.
Она кивнула.
— Знаю.
Мы не обнялись сразу. Слишком много лет стояло между нами. Сначала я приколола брошь к её воротнику, туда, где ткань была порвана старым шрамом.
Потом она взяла меня за лицо.
— Прости, что оставила тебя одну.
— Не говори это, если завтра снова исчезнешь.
— Не исчезну.
В тот вечер я встретила Себастьяна у двери клиники. Он держал в руках не цветы и не дорогой подарок, а небольшую папку с девятью листами.
— Я принёс копии, — сказал он. — Оригиналы отдал тем, кто расследует дело. Ты имеешь право знать всё, даже если после этого никогда больше не захочешь меня видеть.
Я открыла папку.
На последней странице рядом с именем моего отца была сделана приписка его рукой: «Если Валерия когда-нибудь спросит, скажите ей, что я не боялся смерти. Я боялся, что она вырастет и решит, будто её бросили».
Я перечитала строку дважды.
Себастьян стоял напротив, не пытаясь коснуться меня.
— Твой отец не бросил тебя, — сказал он. — Но я понимаю, если ты больше не сможешь доверять никому из нас.
Я закрыла папку.
— Я не знаю, смогу ли доверять тебе.
— Я знаю.
— Но завтра ты придёшь?
Он посмотрел на меня.
— Если ты позовёшь.
— Приди без охраны. И принеси кофе. Только не два стакана. Один.
Уголок его рта дрогнул.
— Почему один?
Я прикоснулась к медному жетону, лежавшему в кармане.
— Потому что девять причин мы уже выяснили. Осталась одна.
— Какая?
Я прижала к груди папку с именем отца и сказала:
— Посмотрим, умеешь ли ты остаться, когда тебе больше нечем управлять.
Пропустили начало?




