ЧАСТЬ 4
— Сегодня утром что? — спросила я.
В зале никто не шевельнулся. Даже музыка, игравшая у стойки с десертами, смолкла: диджей заметил, что гости больше не смотрят на танцпол.
Мама держалась за край стола. На её пальце блестело старое кольцо с маленькой трещиной на камне — то самое, которое она надевала на все семейные праздники, будто оно подтверждало её право решать за всех.
— Эллисон подала заявление на временную опеку, — сказала она. — Она хотела забрать Айви к себе на каникулы. Я подписала согласие.
У меня подогнулись колени.
Лукас успел подхватить меня за локоть.
— Вы сделали это без меня? — спросила я.
— Мы думали, что ты нестабильна, — ответила Эллисон. — После твоего развода ты стала слишком эмоциональной. А ребёнку нужен порядок.
— Моего развода не было, — сказала я. — Я была вдовой.
Эта фраза повисла между нами. Лукас знал, что я почти никогда не говорила о первом муже. Он погиб до рождения Айви, и после этого моя семья годами обращалась со мной так, будто горе было доказательством моей слабости.
Барбара шагнула вперёд.
— Вы называли её нестабильной, потому что она не позволила вам унижать дочь?
— Не вмешивайтесь, — прошипела Эллисон.
— Я вмешалась в тот вечер, когда увидела ребёнка, сидевшего над нетронутым мороженым, — ответила Барбара. — И с тех пор ни разу об этом не пожалела.
Вальтер уже говорил по телефону со школьным психологом. Он стоял возле колонны, крепко сжимая трость свободной рукой.
Я услышала обрывки:
— Да, мы готовы подтвердить даты… Нет, мать не давала согласия… Да, у ребёнка есть безопасный адрес…
Мама резко повернулась ко мне.
— Сара, мы не собирались отнимать Айви. Мы хотели, чтобы она пожила у Эллисон, пока ты выйдешь замуж. Это выглядело бы приличнее.
— Приличнее для кого?
— Для всех.
— Для Джастина и его клиентов? Для твоих подруг? Для фотографии на стене?
Она сжала губы.
— Ты всегда всё усложняешь.
Я посмотрела на Айви. Она стояла рядом с Барбарой, прижимая к груди свою плюшевую лису. На лисином ухе висела белая нитка, которую дочь сама пришила после того, как игрушка порвалась.
Раньше я бы попыталась сгладить разговор. Улыбнулась бы, отвела маму в сторону, попросила Эллисон не кричать.
Но рядом со мной стояла девочка, которую взрослые хотели передвинуть, как неудобный стул.
— Уходите, — сказала я.
Мама моргнула.
— Это моя дочь.
— Нет. Это моя дочь. И ты не получишь к ней доступа только потому, что когда-то родила меня.
Эллисон рассмеялась, но смех вышел резким.
— Ты думаешь, эти люди заменят тебе семью?
— Они ничего не заменяли, — ответила я. — Вы сами ушли, когда решили, что любовь должна быть удобной.
В этот момент ко мне подошла координатор.
— Сара, нужно решить, что делать с заявлением. Представитель службы защиты детей уже связался со школой. Он может приехать завтра утром.
Мама заметно оживилась.
— Вот видишь? Теперь всё будет официально. И там разберутся, кто способен воспитывать ребёнка.
Она говорила уверенно, потому что считала, будто у неё есть главное оружие: фамилия, деньги и рассказ о моей «нестабильности».
Но Вальтер закончил разговор и подошёл к нам.
— Сара, я должен сказать ещё кое-что.
— Что?
Он достал из папки копию медицинской анкеты Айви.
— Когда Эллисон забирала её из школы, она указала, что у девочки есть тяжёлая поведенческая проблема и что мать отказывается от лечения. Школа запросила подтверждение у врача. Врач ответил, что никакого такого диагноза нет.
Я уставилась на лист.
— Она придумала это?
— Чтобы её заявление выглядело убедительнее, — сказал Вальтер.
Эллисон побледнела.
— Я не знала, что врач ответит школе.
Вот почему она проговорилась. Не из раскаяния. Из страха, что схема рассыпалась.
Мама медленно села.
— Эллисон…
— Не смотри на меня так! — крикнула сестра. — Ты сама сказала, что Сара не справляется!
— Я сказала, что она слишком мягкая.
— А я хотела помочь!
Айви вздрогнула от крика. Барбара сразу закрыла её собой.
Лукас сделал шаг к Эллисон.
— Ещё один крик в сторону Айви, и вы покинете зал немедленно.
— Ты даже не настоящий отец, — выплюнула она.
Он ответил спокойно:
— Но я каждый день спрашиваю, как она спала, помнит ли она взять ингалятор и кто сегодня заберёт её из школы. А вы даже не спросили, почему она боится семейных праздников.
Мия вдруг подняла руку, как в школе.
— Можно я скажу?
Все посмотрели на неё.
— Айви не мешает. Она всегда даёт мне выбрать первую игру.
У Барбары задрожали губы.
Я опустилась перед дочерью на колени.
— Ты хочешь, чтобы они остались?
Айви крепче прижала лису к груди.
— Я хочу, чтобы они ушли. Но я не хочу, чтобы ты плакала из-за этого.
Я обняла её.
— Я плачу не потому, что ты потеряла семью. Я плачу потому, что ты наконец увидела, какой она могла быть.
Мама подошла ближе, но остановилась на расстоянии.
— Можно мне попрощаться?
Айви спрятала лицо у меня на плече.
— Не сегодня.
Мама кивнула, и я ожидала привычного обвинения. Но она ничего не сказала. Только сняла с пальца кольцо с треснувшим камнем и положила его на стол.
— Это принадлежало моей матери, — прошептала она. — Я всегда думала, что тот, кто его носит, должен удержать семью вместе.
Барбара посмотрела на кольцо, потом на меня.
— Иногда удерживать приходится не всех, Сара. Иногда нужно удержать того, кто слабее.
Мама ушла первой. Эллисон задержалась у выхода.
— Ты разрушила нашу семью, — сказала она.
— Нет, — ответила я. — Я просто перестала прикрывать трещину.
Она вышла вслед за матерью.
На следующий день мы встретились со специалистом из службы защиты детей. Я принесла документы, школьные записи и заключение врача. Вальтер дал письменные показания. Барбара рассказала о том вечере в кафе и о каждом воскресном обеде после него.
Никто не забрал Айви.
Заявление Эллисон отклонили, а школе запретили передавать сведения о дочери без моего согласия. Мама получила возможность обратиться к Айви только через меня, но после свадьбы не написала ни разу.
Я думала, что буду ждать этого сообщения.
Не ждала.
Через неделю Барбара пришла к нам с коробкой. Внутри лежали все открытки, которые Айви делала для первого праздника: она нашла их в машине в тот вечер и попросила меня не выбрасывать.
— Я хочу повесить их у себя, — сказала она.
Айви разложила открытки на полу. На одной был нарисован стол с четырьмя тарелками и большой рыжей лисой посередине.
— Здесь теперь всё правильно, — сказала дочь.
— А где ты? — спросила я.
Айви взяла зелёный карандаш и дорисовала маленькую фигурку рядом с лисой.
— Вот я. Я же выбираю, где мне сидеть.
Барбара рассмеялась сквозь слёзы. Вальтер постучал тростью по полу, изображая торжественный барабан.
Лукас принёс из кухни праздничный пирог, который испёк сам и слегка пережарил по краям.
— Предупреждаю, — сказал он, — он выглядит лучше, чем пахнет.
— Это семейная традиция? — спросила Айви.
— Теперь да, — ответил он.
Мы поставили на стол пятую тарелку для Мии, шестую для Вальтера и седьмую для Барбары. Айви сама принесла свою плюшевую лису и посадила её рядом с собой.
Потом она вдруг сняла с уха игрушки белую нитку, распустившуюся после долгих объятий, и протянула лису Вальтеру.
— Дедушка, можешь пришить?
Он надел очки, взял иголку и очень серьёзно кивнул.
— Могу. Но предупреждаю: я шью только крепко.
Айви улыбнулась.
— Тогда она больше не убежит.
Вальтер прошил порванное ухо крупными стежками, а Барбара держала игрушку, чтобы ткань не скользила. Я смотрела на их руки и понимала: семью иногда собирают не общие фамилии и не старые кольца.
Её собирают те, кто остаётся за столом, когда ребёнок спрашивает, можно ли ему войти.
Айви подняла лису над головой.
— Всё! Она снова может праздновать!
И Вальтер ответил:
— Тогда садись, внучка. Пирог остывать не будет.
Пропустили начало?



