ЧАСТЬ 4
Я выхватил телефон у Мары.
— Что значит «исчез»?
На другом конце плакала дежурная медсестра.
— Ваш отец ушёл через служебный выход двадцать минут назад. Он оставил трость и попросил передать записку. Мы думали, что он направился к вам.
Я посмотрел на Елену.
Она уже набирала номер водителя.
— Где он мог быть?
Я знал ответ.
— В старом отделении клиники. Там хранят архивы пациентов. Отец говорил, что бухгалтер однажды прятал документы в подвале.
Виктор шагнул к выходу.
— Я не собираюсь участвовать в этом фарсе.
Мара встала перед дверью.
— Вы никуда не пойдёте.
— Уберите руки, девочка.
— Попробуйте сами.
Я едва слышал их спор. В голове стучало одно: отец знал что-то о деньгах, которыми оплачивалось его лечение.
Елена схватила пальто.
— Мы едем вместе.
— Нет.
Она остановилась.
— Каллум…
— Вы уже достаточно раз решали за меня.
Её лицо дрогнуло, но она кивнула.
— Тогда я просто поеду рядом.
Мы добрались до клиники за двенадцать минут. В подвале пахло хлоркой, мокрым картоном и железом. Лампочка над лестницей мигала, будто тоже не хотела видеть, что скрывалось внизу.
Отец сидел на табурете у металлического шкафа. Он был бледным, но держал спину прямо. Рядом лежала его трость.
— Папа.
— Я знал, что ты придёшь не один.
Он посмотрел на Елену.
— Твой отец тоже так смотрел на людей, когда уже всё решил.
Елена замерла.
— Вы знали моего отца?
— Я был его бухгалтером. До того как он умер, он понял, что Виктор Слоун выводит деньги через благотворительный фонд. Но доказать не успел. Он попросил меня спрятать копии счетов.
Виктор не просто добавил условие о браке. Он много лет готовил захват компании.
Отец открыл шкаф. Внутри стояли папки и жестяная коробка с медицинскими квитанциями.
— Лечение оплачивала не компания Кастелланов, — сказал он. — Его оплачивала Елена.
Я повернулся к ней.
— Что?
— Я узнала, что Виктор отказал клинике в оплате твоего счёта, — тихо ответила она. — Переводила деньги сама, через фонд имени моей матери. Я не хотела, чтобы ты чувствовал себя обязанным.
— Вы могли сказать.
— Могла. Но тогда ты бы согласился не ради себя.
Отец достал из коробки квитанцию. На каждой стояла подпись Елены, но ни одной моей.
— Она спасла мне жизнь, сын. А потом сделала вид, что это просто расход компании.
Я почувствовал, как гнев во мне сталкивается с благодарностью. Ни одно чувство не победило.
На верхней папке лежало распоряжение основателя компании. Елена вскрыла её своим ключом.
Документ подтверждал: контрольный пакет принадлежал не совету директоров и не Кастелланам. Он был передан в независимый семейный фонд, которым управляла дочь основателя, если она сохраняла компанию от принудительной продажи. А супруг имел право голоса только при условии, что брак был настоящим и не заключён под давлением.
Внизу стояла подпись свидетеля.
Моего отца.
— Ты знал? — спросил я.
— Знал часть. Не знал, что твой отец и Елена уже договорились о защите компании. Он попросил меня наблюдать за тобой. Но я не мог рассказать, пока не появилась эта папка.
Елена прикрыла лицо ладонью.
— Мой отец оставил управление мне, а я считала, что должна подчиниться его правилам. Поэтому я наняла тебя.
— Не только поэтому, — сказал я.
Она посмотрела прямо на меня.
— Нет. Не только.
Её голос стал тише.
— Я выбрала тебя ещё до договора. Ты был единственным человеком в компании, который не пытался угодить мне. Когда все делали вид, что не замечают, как Виктор забирает деньги из фонда, ты принёс мне список поставщиков и сказал, что цифры не сходятся. Я увидела тебя тогда.
Я вспомнил тот вечер. Дождь хлестал по стеклу, принтер зажевал отчёт, а я решил, что меня уволят за дерзость.
— Почему не сказали?
— Потому что власть уже отняла у меня слишком многое. Я не хотела превращать чувство в приказ.
На следующий час мы вернулись в главный офис. В зале совета уже сидели директора, Кастеллан и Виктор. На экране висела повестка о передаче управления.
Виктор поднялся.
— Елена, вы опоздали. Совет проголосовал.
Томас положил на стол копии счетов.
— Тогда проголосуйте ещё раз после того, как увидите эти платежи.
Виктор побледнел.
— Это незаконные копии.
— Их заверил нотариус, — ответил Томас. — И ваш почерк стоит на каждом распоряжении.
Кастеллан вскочил.
— Слоун, вы обещали мне чистую сделку.
— Я обещал контроль, — прошипел Виктор.
Елена поставила перед ним папку основателя.
— Контроль уже принадлежит мне. А ты только что признался, что планировал забрать его обманом.
Один из директоров снял очки.
— Мистер Слоун, вам придётся объяснить переводы.
— Я не обязан ничего объяснять женщине, которая купила себе мужа.
Эти слова ударили сильнее, чем я ожидал.
Я шагнул вперёд.
— Она купила моё согласие. Но не моё молчание.
Я положил на стол собственную копию договора.
— В нём нет пункта о том, что я обязан защищать Елену после окончания срока. Поэтому сейчас я говорю добровольно: условие Кастеллана было подделано. А Елена скрыла оплату лечения моего отца, чтобы не превратить помощь в долг.
Елена посмотрела на меня.
— Каллум, тебе не нужно меня оправдывать.
— Я не оправдываю. Я выбираю, что говорить.
Кастеллан понял, что проиграл, раньше остальных. Он забрал трость и направился к выходу.
— Сделки не будет.
— Будет, — сказала Елена. — Но уже без вас.
Его рука сжалась на львиной голове трости.
— Вы потеряете половину рынка.
— Зато не продам компанию человеку, который считает брак лицензией на власть.
Через два дня совет отменил решение о назначении Виктора и передал материалы независимым аудиторам. Это был не красивый финал: журналисты стояли у ворот, акционеры требовали объяснений, а компания потеряла соглашение на пятьдесят миллионов. Но Елена сохранила управление. Виктор потерял именно то, ради чего всё начал, — возможность владеть чужим именем.
Мой отец вернулся в палату, но больше не позволял мне скрывать от него счета. Он настоял, чтобы я сам оплатил последнюю квитанцию, хотя Елена предлагала закрыть всё до конца.
— Не превращай благодарность в зависимость, — сказал он ей.
Елена кивнула.
— Не превращу.
В последний день договора мы встретились в том же муниципальном зале, где когда-то поставили подписи. На столе лежали бумаги о расторжении брака.
Нотариус спросил:
— Вы оба подтверждаете, что соглашение заканчивается добровольно?
— Да, — ответил я.
Елена тоже сказала «да», но её пальцы побелели на краю стола.
Я взял ручку и не подписал.
Она подняла глаза.
— Каллум?
— Я не продлеваю договор.
Её лицо стало неподвижным.
— Понимаю.
— Но хочу предложить кое-что другое.
Я достал из кармана не новое соглашение, а лист без печатей и пунктов. На нём была одна строка, написанная моей рукой: «Я остаюсь рядом с Еленой Харгроув не потому, что мне заплатили, а потому, что сам этого хочу».
Она прочитала и закрыла глаза.
— Ты уверен?
— Нет. Но уверен, что впервые это мой выбор.
Елена улыбнулась не для фотографов, не для совета и не для сделки. Просто мне.
Нотариус кашлянул.
— Тогда что мне делать с документом о расторжении?
Елена взяла его и разорвала пополам.
— Оставьте в архиве, — сказала она. — Пусть напоминает, чего мы больше не будем делать.
Когда мы вышли, Мара ждала на ступенях и держала тот самый карандаш, которым неизвестная рука когда-то написала на договоре: «Не позволяйте ему уйти».
Она протянула его мне.
— Теперь знаете, кто это написал?
Я посмотрел на Елену.
— Да.
Елена взяла карандаш и вложила его между страницами нового листа — того, где не было ни срока, ни цены.
— Тогда подпиши сам, Каллум.
И я написал своё имя рядом с её именем — впервые без чужого договора между нами.
Пропустили начало?



