ЧАСТЬ 4
Я замер у открытого гаража, прижав телефон к уху.
Дождь стучал по жестяной крыше, а Беатрис стояла передо мной, белая от холода и страха. Роуз держалась за край верстака. На полу между нами лежал ключ с потёртой латунной биркой.
— Клара, почему нельзя? — спросил я.
— Потому что она приезжала сюда вчера, — ответила женщина. — Сказала, что хочет забрать меня в другое место. Я поняла, что она ищет бумаги Кеннета.
Беатрис резко подняла голову.
— Она врёт.
— Тогда почему ты ночью была у неё? — спросил я.
Она не ответила.
На линии послышался тяжёлый кашель. Потом Клара добавила:
— Мейсон, я не знала, что они сказали вам обо мне. Я думала, вы выросли с матерью, которая вас любит. Кеннет обещал, что однажды приведёт вас ко мне.
— Он не успел.
— Он успел оставить вам правду. Но есть ещё одна вещь. Беатрис не забрала деньги себе полностью. Она оплачивала ими лечение вашей матери.
Я посмотрел на Роуз.
Старуха закрыла лицо ладонями.
— У Клары отказали почки, — прошептала она. — Беатрис платила клинике. Только она одновременно врала вам, будто Клара не существует.
Это не делало ложь меньшей. Но внезапно у неё появился вес, которого я не ожидал.
Беатрис шагнула ко мне.
— Я не хотела, чтобы вы увидели её такой.
— Ты могла сказать правду.
— И что бы произошло? Вы бы бросились к ней, а потом увидели женщину, которая не может встать с кровати. Вы бы возненавидели её за то, что она вас оставила.
— А тебя мы должны были благодарить за то, что ты оставила нас в неведении?
В кармане у меня лежал нотариальный акт. Бумага шуршала от каждого движения, словно сама торопила меня выбрать сторону.
Я позвонил Саймону и рассказал всё.
Он приехал через двадцать минут, в рабочей куртке, с мокрыми волосами и тем самым старым шрамом на подбородке, который получил, когда Кеннет учил нас кататься на велосипеде.
Он молча прочитал акт.
Потом посмотрел на Беатрис.
— Ты брала наши деньги?
— Да.
— Сколько?
— Почти всё, что было до вашего двадцатилетия.
— И оплачивала Клару?
— Да.
Саймон сжал кулаки.
— Почему не сказала?
Беатрис опустилась на ступеньку.
— Потому что Клара попросила меня не показывать вас ей. Она боялась, что вы увидите, в каком она состоянии. А потом Кеннет узнал, что я использовала счёт. Он сказал, что расскажет вам всё. Я испугалась.
— Ты испугалась потерять нас? — спросил я.
— Я испугалась остаться одна.
Эти слова прозвучали настолько тихо, что я почти не услышал их.
В ту ночь мы не поехали в лечебницу. Роуз вызвала врача Клары домой, а мы с Саймоном перенесли встречу на маленькую часовню при клинике, куда Беатрис не могла войти без нашего разрешения.
Утром мы нашли Клару в комнате с жёлтыми стенами. Она была худой, почти прозрачной, но её глаза сразу узнали нас.
— Мейсон, — сказала она.
Потом посмотрела на Саймона.
— Саймон.
Мой брат отвернулся к стене. Я остался возле кровати.
— Почему ты не забрала нас?
Клара закрыла глаза.
— Я подписала временное согласие, пока лечилась. Потом Беатрис сказала, что вы не хотите меня видеть. Кеннет однажды приехал и сказал, что пытается всё исправить. Я верила ему. А потом он погиб.
— Ты всё это время ждала?
— Каждый день.
Саймон подошёл к кровати.
— Мы думали, что ты бросила нас.
Клара заплакала, не прикрывая лица.
Я хотел обвинить её. Хотел услышать объяснение, которое вернёт двадцать потерянных лет. Но у неё не было таких слов. Только тонкие руки, больное сердце и фотография двух малышей, прикреплённая к стене над кроватью.
Беатрис пришла через час.
Она держала не цветы, а банковскую папку. Внутри лежали чеки, квитанции и расписка на каждый перевод.
— Я продам дом, — сказала она. — Верну всё, что осталось. И подпишу документы, чтобы Клара получила лечение до конца.
Саймон горько усмехнулся.
— Это должно стереть двадцать лет?
— Нет.
Беатрис посмотрела на меня.
— Я не прошу, чтобы вы меня простили. Я просто больше не буду решать за вас, какую правду вы способны выдержать.
Это было первое честное обещание, которое я от неё услышал.
Мы составили соглашение у нотариуса. Дом переходил нам с Саймоном, но мы продали его и разделили деньги: часть вернула долг, часть пошла на лечение Клары, а остаток мы отдали Роуз — не за молчание, а за то, что она наконец призналась.
Беатрис не получила ничего.
Кроме маленькой коробки с вещами Кеннета, которую мы нашли в гараже.
В ней лежал его старый блокнот. На последней странице было написано: «Мальчики должны узнать, что любовь не отменяется чужим страхом».
Беатрис прочитала эту строку в больничном коридоре и долго держала блокнот обеими руками.
— Он знал, каким я стану, — сказала она.
— Он боялся, что ты уже стала такой, — ответил я.
Она кивнула. Не оправдывалась.
Клара прожила ещё одиннадцать дней. За это время мы успели узнать её любимую песню, поссориться из-за слишком сладкого чая и услышать, как она смеётся над тем, что Саймон в детстве прятал носки в цветочных горшках.
В последний вечер она попросила нас сесть по обе стороны кровати.
— Я не могу вернуть вам детство, — сказала она.
— Мы знаем, — ответил Саймон.
Клара сжала наши пальцы.
— Тогда принесите мне завтра фотографии. Не документы. Просто фотографии.
Я принёс их утром.
На первой мы с Саймоном стояли возле двух одинаковых велосипедов. Кеннет держал ладони на наших плечах, а в дверях за его спиной виднелась Беатрис — ещё молодая, испуганная и уже молчавшая.
Клара долго смотрела на снимок.
— Он всё-таки научил вас ездить, — прошептала она.
— Да, — сказал я. — А ты научила нас ждать, хотя сама об этом не знала.
Она улыбнулась и закрыла глаза.
После похорон я вернулся в гараж один. На верстаке всё ещё лежал ключ с латунной биркой. Я поднял его и обнаружил на обратной стороне короткую царапину, которую раньше не заметил: две буквы — «К.Р.».
Кеннет и Роуз.
Свидетели обещания, которое слишком долго хранили не те люди.
Я отнёс ключ Беатрис. Она сидела на ступеньках проданного дома, рядом стояла коробка с вещами Кеннета.
— Зачем ты отдаёшь его мне? — спросила она.
— Потому что он открывал гараж, где лежала правда. Но теперь правда не заперта.
Она посмотрела на ключ, затем спрятала его в ладони.
— Мейсон, ты когда-нибудь сможешь назвать меня матерью?
Я вспомнил белые лилии, порез на пальце и её голос за кухонной стеной.
— Я смогу назвать тебя Беатрис, — сказал я. — А остальное ты ещё должна заслужить.
Она кивнула.
Из палаты Клары нам потом передали фотографию, которую она держала до самого конца. На обороте её рукой было написано всего четыре слова: «Я всё-таки вас дождалась».
Я прикрепил снимок к последней странице блокнота Кеннета.
А рядом положил ключ с латунной биркой.




