ЧАСТЬ 4
Подпись Эвелин была настоящей.
Но рядом с ней стояла другая — моя.
Я узнал её сразу. Так я подписывал документы в двадцать шесть лет: с длинной чертой под фамилией и маленьким разрывом в букве «т».
— Что это? — спросил я.
Виктория сняла перчатку и аккуратно положила её на край стола.
— Соглашение о передаче родительских прав.
Эвелин побледнела.
— Я никогда этого не подписывала.
— Ты подписала заявление о временной опеке, — сказала Виктория. — Когда дети болели и тебе понадобились деньги на лечение.
— Там не было этих слов.
— Были. Ты просто не прочитала мелкий шрифт.
Дэниел шагнул к ней.
— Вы подсунули женщине документы, когда она лежала под капельницей.
— Я дала ей выбор.
— Вы дали ей страх.
Виктория посмотрела на меня.
— Подпись Адриана подтверждает, что он согласился. Если он сейчас откажется, документ о разводе станет спорным, а все ваши сделки за последние три года окажутся под угрозой. Ты потеряешь компанию, сын.
Я смотрел на лист и чувствовал, как внутри меня сталкиваются две жизни.
В одной я был человеком, которого боялся Чикаго. У меня были люди, деньги, здания с затемнёнными окнами и мать, способная уничтожить любую проблему одним звонком.
В другой я стоял в гостиной Эвелин, пока маленькая девочка держала красный самолётик и смотрела на меня так, будто пыталась понять, почему моё лицо живёт у неё на фотографиях.
— Ты действительно думаешь, что я поставлю компанию выше детей? — спросил я.
— Я думаю, что ты всегда выбираешь то, что труднее потерять.
— Ты ошиблась.
Я разорвал последнюю страницу пополам.
Виктория дёрнулась.
— Ты не понимаешь, что делаешь.
— Понимаю. Я уничтожаю единственное доказательство твоей лжи, которое ты считала своим оружием.
Нора достала из сумки нотариально заверенную копию.
— Оригинал не имеет силы без подтверждения личности и независимого свидетеля. А я свидетель.
Виктория резко повернулась к ней.
— Ты работала на меня двадцать лет.
— И двадцать лет видела, как вы превращаете людей в строки бухгалтерской книги.
— Я содержала твою семью.
— Вы платили за молчание. Это не одно и то же.
Маркус положил на стол второй пакет документов.
— И ещё кое-что. Переводы из фонда шли не только Эвелин. Часть денег уходила на счета трёх членов совета Моретти. Они уже согласились дать показания, если получат защиту от долгов.
Мать посмотрела на него так, будто он стал чужим.
— Ты предал семью.
— Нет, миссис Моретти. Я перестал путать семью с приказом.
За стеной раздался детский плач.
Лука испугался громких голосов, а Мия прижала самолётик к груди. Эвелин тут же опустилась перед ними на колени.
— Всё хорошо. Никто вас не заберёт.
— Даже бабушка? — спросила Мия.
Виктория замерла.
Я посмотрел на неё.
— Ты знала, что они называют тебя бабушкой?
— Я видела их только один раз.
— Ты приезжала?
— Я хотела убедиться, что они здоровы.
Эвелин резко поднялась.
— Вы стояли через дорогу от детского сада. Лука махал вам рукой.
— Я не могла подойти.
— Почему?
На лице Виктории впервые появилась не злость, а усталость.
— Потому что знала: если подойду, Адриан узнает. А если он узнает, люди, которых я удерживала от войны, решат, что у нашей семьи есть слабое место.
Я сжал кулаки.
— Ты не защищала меня. Ты защищала власть.
— Иногда это одно и то же.
— Для тебя — да.
Виктория посмотрела на детей. Мия спряталась за Эвелин, и этот жест словно окончательно лишил мать привычной уверенности.
Она достала из сумочки ключ-карту.
— Пансион отменён, — сказала она.
Я не поверил.
— Почему?
— Потому что я позвонила директору до приезда сюда. Я сказала, что дети остаются с матерью.
Эвелин не смягчилась.
— Вы хотите, чтобы мы вас поблагодарили?
— Нет. Я хочу, чтобы Адриан понял: рядом с ним вы всё равно будете в опасности.
Я ответил не сразу.
Это была единственная правда, которую Виктория произнесла за вечер.
Я не мог стереть прошлое. Не мог вернуть Эвелин пропущенный приём у врача, годы детских праздников или первые слова Луки и Мии. Даже если бы я отдал всё состояние, эти дни не продавались.
— Я не заберу их в Чикаго, — сказал я.
Эвелин посмотрела на меня настороженно.
— Тогда зачем приехал?
— Чтобы впервые спросить, чего хочешь ты.
Она долго молчала.
— Я хочу, чтобы дети были в безопасности. Не в роскоши. Не под охраной двадцати вооружённых людей. В безопасности.
— Я могу это устроить.
— Ты можешь устроить многое. Но я не хочу снова жить по правилам твоей семьи.
— Тогда будут твои правила.
Дэниел хмыкнул.
— И ты согласишься слушать?
— Если не соглашусь, Эвелин имеет право выставить меня за дверь.
— У неё есть это право, — сказала Эвелин.
Я кивнул.
— Я знаю.
Это был не красивый ответ. Не обещание, которое легко произнести и невозможно выполнить. Просто условие, с которым я мог жить.
Виктория собрала перчатки.
— Ты уничтожил имя Моретти ради женщины, которая ушла от тебя.
— Нет. Я спас то, что ты пыталась уничтожить ради имени.
Она направилась к выходу, но остановилась у детского рисунка на холодильнике. На нём были четыре фигуры: Эвелин, Лука, Мия и маленький человек с чёрным прямоугольником вместо лица.
— Почему у него нет лица? — спросила Виктория.
Мия ответила из-за плеча матери:
— Потому что мы его не знали.
Виктория опустила глаза.
Она ничего не сказала. Только сняла с пальто жемчужную брошь и положила её рядом с рисунком.
— Это принадлежало твоему деду, — сказала она Мии. — Если когда-нибудь захочешь узнать о нём, спроси у Адриана. Он помнит больше, чем я.
— Ты вернёшься? — спросил Лука.
Виктория посмотрела на него.
— Если ваша мама разрешит.
— А она разрешит?
Эвелин не ответила.
Мать ушла без охранников. Они остались у крыльца, не понимая, кому теперь подчиняться. Маркус вывел их за ворота и сам вернулся в гостиную.
— Что будем делать? — спросил он.
Я достал телефон.
— Позвони совету. Завтра я передам управление фондом независимому попечительскому комитету.
— А Чикаго?
— Уеду из дома Моретти.
Эвелин внимательно посмотрела на меня.
— Ты понимаешь, что потеряешь?
— Да.
— Нет, Адриан. Ты привык думать, что потеря — это деньги. Ты потеряешь власть. Людей. Страх, который держал тебя на плаву.
Я посмотрел на Луку и Мию.
— Возможно, это единственное, что мне пора потерять.
Нора собрала бумаги и передала их Эвелин.
— Я дам показания у нотариуса утром. Потом можете подать заявление о признании недействительными всех распоряжений Виктории.
Эвелин кивнула, но не взяла документы.
— Оставьте их Адриану.
Я удивлённо поднял глаза.
— Почему мне?
— Потому что ты должен каждый день видеть, что пропустил.
Я принял папку.
Она оказалась тяжелее оружия.
Ночью дети долго не засыпали. Лука принёс мне красный самолётик и положил его на стол.
— Дэниел говорит, что ты умеешь чинить машины.
— Иногда.
— А самолётики?
— Никогда не пробовал.
— Тогда попробуй завтра. У него отломилось крыло.
Я посмотрел на маленькую деревянную игрушку.
— Завтра попробую.
Мия стояла в дверях и держала жемчужную брошь Виктории.
— Адриан?
— Да?
— Ты будешь приходить, даже если мама сердится?
Я взглянул на Эвелин. Она стояла в коридоре, скрестив руки, и не спасала меня от ответа.
— Я буду приходить, если она разрешит. И если ты сама захочешь.
Мия подумала.
— Я хочу.
Эвелин прикрыла глаза, будто эти два слова ранили её сильнее любой ссоры.
Утром я не сел в машину с Маркусом. Я пошёл в мастерскую за домом, где на полке лежали клей, тонкие деревянные рейки и маленький нож.
Лука сидел рядом и следил, как я приклеиваю крыло к красному самолётику.
— Нельзя торопиться, — сказал я.
— Дэниел всегда торопится.
— Поэтому у него всё время ломается.
Мальчик улыбнулся.
Эвелин стояла у двери мастерской. Между нами всё ещё были три года, украденное письмо, ложный развод и слишком много невысказанных слов.
Но теперь в руках у меня был не пистолет и не власть.
Я держал деревянное крыло, пока клей не схватился, а Лука впервые назвал меня не дядей с картинки.
— Пап, не отпускай, ещё рано.



