ЧАСТЬ 4
Хлоя стояла в коридоре, прижимая к груди тонкую папку. Рядом с ней была Рэйчел, бледная и злая.
Я бросилась к дочери.
— Я просила тебя не приезжать.
— Рэйчел сказала, что папа здесь, — прошептала Хлоя. — Я хотела понять, почему он забрал мои документы.
Томас смотрел не на меня, а на папку в её руках.
— Отдай это.
Хлоя крепче прижала бумаги к груди.
— Ты сказал, что это нужно для школы.
— Потому что так и было.
— Тогда почему здесь моё имя?
В комнате стало тесно, хотя вокруг стояли только четыре стола и шкаф с нотариальными книгами.
Я взяла папку.
Внутри лежали копия моего свидетельства о рождении, документы на квартиру в Дейтоне и лист с подписью Хлои. Ей было двенадцать. Она не могла законно разрешить продажу, но Томас вписал её как заинтересованного члена семьи, чтобы создать видимость согласия.
— Ты использовал даже её имя, — сказала я.
— Я собирался всё исправить.
— После того как получил деньги?
— Я должен был закрыть долг.
Тереза шагнула к нему.
— Ты должен был сказать правду.
Томас резко усмехнулся.
— А ты кто такая, чтобы говорить о правде? Отдала ребёнка и явилась через сорок лет читать мне лекции?
Я увидела, как Тереза вздрогнула, но не отступила.
— Я не оправдываюсь. Я пришла слишком поздно. Но я пришла, когда ей понадобилась помощь.
Эта фраза ударила меня сильнее, чем признание Томаса.
Он заметил это и сразу сменил тон.
— Саманта, послушай. Я не хотел причинить вам вред. Долги появились из-за бизнеса. Я верил, что отобьюсь.
— А Кортни?
Он сжал челюсть.
— Кортни должна была помочь с покупателем.
— Ты любил её?
— Это неважно.
— Для меня важно.
Томас опустил глаза на папку.
— Я хотел начать всё заново.
— За счёт моего дома.
Он не ответил.
Нотариус спокойно собрал документы.
— Продажа невозможна. Ваша доверенность отменена, а залог оформлен с поддельной подписью.
— Вы не понимаете, что будет, если я не получу деньги сегодня, — сказал Томас.
— Понимаю, — ответила я. — Но это уже не моя тайна и не моя ответственность.
Я ожидала, что от этих слов почувствую облегчение. Не почувствовала. Во мне оставалась тяжёлая, почти физическая боль: двенадцать лет я спала рядом с человеком, который заранее рассчитал, сколько места нам с Хлоей понадобится после того, как он заберёт всё остальное.
Рэйчел забрала Хлою в соседнюю комнату. Я слышала, как дочь тихо спрашивает, правда ли Тереза её бабушка.
Тереза села напротив меня.
— Я могу уйти, если ты не готова.
— Вы знали, где я живу, но не знали, как со мной заговорить.
— Я боялась, что ты скажешь: «Почему ты меня бросила?»
— Я всё равно хочу это спросить.
Она кивнула.
— Потому что я была ребёнком, который родил ребёнка. Моя мать сказала, что ты умрёшь от голода вместе со мной. Я подписала бумаги, а потом много лет жила с мыслью, что не имею права искать тебя.
— Но вы искали.
— Каждый год. Только недавно нашла.
Тереза достала из сумки маленький тканевый мешочек. В нём лежала детская бирка из родильного дома, потемневшая по краям.
— Это единственное, что мне разрешили оставить.
Я провела пальцем по выцветшим буквам. Моё прежнее имя было почти стёрто, но дата рождения оставалась ясной.
Из соседней комнаты вышла Хлоя.
— Мама, я хочу поговорить с ней.
Тереза поднялась так быстро, будто боялась, что девочка передумает.
Хлоя остановилась напротив неё.
— Вы правда моя бабушка?
— По крови — да. Но право называться бабушкой я должна заслужить.
— Вы спасли маму.
— Твоя мама сама спасла себя. Я только успела остановить автобус.
Хлоя посмотрела на меня.
— Мы останемся в нашей квартире?
— Да. Если захочешь, мы сами решим, где будем жить. Не папа.
В этот момент у Томаса зазвонил телефон. Он взглянул на экран и резко отвернулся.
— Кортни? — спросила я.
Он не ответил.
Телефон зазвонил снова. Потом пришло сообщение. Томас прочитал его, и плечи у него опустились.
— Она забрала свои вещи, — сказал он.
— А её отец?
— Требует вернуть задаток до вечера.
Я почти пожалела его. Почти.
Не потому, что он заслуживал сочувствия, а потому, что увидела перед собой не чудовище, а слабого человека, который месяцами принимал трусость за план. Но это не возвращало украденных ночей и не стирало подпись Хлои с поддельного документа.
— Тебе нужно уйти, — сказала я.
— Саманта…
— Уйти из комнаты. Потом мы поговорим о вещах, счетах и том, что ты объяснишь Хлое. Но сегодня ты не войдёшь в наш дом.
Он посмотрел на дочь.
— Хлоя, я всё делал ради вас.
Она ответила тихо:
— Тогда почему вы хотели, чтобы мы ничего не знали?
Этот вопрос оказался сильнее любого крика.
Томас взял куртку со спинки стула. У двери он остановился, но не повернулся.
— Я правда думал, что сумею исправить всё до того, как вы узнаете.
— Вот именно, — сказала я. — Ты хотел исправить не нашу жизнь, а последствия своих решений.
Он ушёл вместе с папкой долгов, но оставил ключи от машины и все документы на квартиру. Агентство отменило объявление. Семья Миллс получила обратно задаток после того, как Тереза передала им копии бумаг. Банк согласился на отдельную выплату, потому что продажа сорвалась, а Томасу пришлось самому объяснять, куда исчезли деньги компании.
Я не стала мстить ему и не стала спасать. Я передала нотариусу заявление о поддельной подписи и сохранила каждую бумагу. Дальше Томасу пришлось отвечать за то, что он сделал, без моего имени в качестве щита.
Вечером мы с Хлоей вернулись домой. Диван всё ещё стоял на своём месте, но объявление с его фотографиями исчезло из сети.
Тереза ждала нас у стола с тремя чашками чая. Она не пыталась занять место, которого пока не заслужила.
Хлоя положила перед ней старую фотографию.
— Расскажите, какой мама была младенцем.
Тереза улыбнулась сквозь слёзы.
— Упрямой. Она не хотела отпускать мой палец.
Я посмотрела на детскую бирку в её ладони.
— Я не обещаю, что сразу смогу называть вас мамой.
— Мне достаточно, если ты однажды позвонишь не из-за опасности.
Хлоя придвинула к Терезе сахарницу.
— Тогда начните с этого. Мама всегда кладёт две ложки.
Тереза засмеялась, а я впервые за весь день позволила себе сделать глоток горячего чая.
На столе лежали отменённая доверенность, поддельная подпись и фотография девушки, которая когда-то держала меня на руках.
Хлоя перевернула снимок и увидела надпись на обороте: «Не забудь её имя».
Она посмотрела на меня.
— Мам, а как тебя звали до Беннетт?
Я назвала имя, которого не произносила десятилетиями.
Тереза повторила его вслух — и старая бумажная бирка в её ладони тихо звякнула о чашку.
Пропустили начало?



