ЧАСТЬ 4
— Итан, это я, — сказал человек у двери.
Я не видел его почти два года.
Это был Дэниел Рид, бухгалтер моей строительной фирмы. Он держал в руках коричневую папку, перехваченную широкой резинкой, и смотрел не на меня, а на Патрисию.
Мать отступила к стене.
— Ты не имеешь права вмешиваться.
— Я имею право сообщить владельцу компании, что его мать пыталась вывести деньги с расчётного счёта, — ответил Дэниел.
У меня пересохло во рту.
— Сколько?
— Сто восемьдесят тысяч. Перевод отправили сегодня в шестнадцать сорок две минуты.
Кортни всхлипнула.
— Мама сказала, это её деньги.
— Это деньги фирмы, — сказал я.
Дэниел раскрыл папку. Внутри лежали банковские выписки, копия доверенности и лист с образцами подписи Ханны. Внизу стояла дата, которая заставила меня поднять голову.
Документ был оформлен за день до рождения Оуэна.
— Но Ханна была в роддоме, — сказал я.
— Именно поэтому я приехал, — ответил Дэниел. — Ты поручил мне проверять крупные платежи, пока был в командировке. Когда система отметила перевод, я позвонил в банк. Потом увидел, что распоряжение подписано не тобой.
Патрисия резко перебила:
— Он сам дал мне доступ!
— Нет, — сказал я.
Она сжала губы.
— Ты всегда говорил, что семья должна держаться вместе.
— Держаться вместе — не значит отдавать тебе чужую жизнь.
Кортни опустилась на стул. Её пальцы теребили край рукава.
— Я не знала, что она заберёт деньги, — прошептала она.
Патрисия повернулась к ней.
— Замолчи.
— Ты сказала, что нам нужен только доступ к счёту, чтобы закрыть мои долги. Ты сказала, что Итан всё равно оставит компанию Ханне.
Я посмотрел на сестру.
— Какие долги?
Кортни назвала сумму. Она была почти вдвое меньше перевода.
— Остальное мама хотела оставить себе, — закончила она.
Патрисия ударила ладонью по стене.
— Я всю жизнь жила ради вас!
Ханна, бледная под капельницей, тихо сказала:
— Нет. Вы жили так, будто мы вам принадлежим.
Эти слова попали точнее любого обвинения.
Медсестра попросила Патрисию отойти от кровати, но мать не сдвинулась.
— Итан, ты не понимаешь, что она делает. После рождения ребёнка она настроит тебя против нас, а потом заберёт всё.
— Она не забрала ничего, — ответил я. — Она лежит здесь с температурой, потому что ты выбросила её лекарства.
Патрисия посмотрела на Ханну. На мгновение на её лице промелькнуло не раскаяние, а усталость.
— Я боялась, — сказала она.
— Чего?
— Что ты выберешь её.
В палате никто не пошевелился.
Мать села на край стула и впервые заговорила тише:
— После смерти твоего отца я держала всё одна. Я привыкла решать, кто что получит и кому можно доверять. Когда появилась Ханна, ты перестал спрашивать моего мнения. А потом родился ребёнок, и я поняла, что в твоей жизни для меня почти не осталось места.
Ханна посмотрела на неё.
— Поэтому вы решили сделать меня беспомощной?
Патрисия не ответила.
— Я не хотела, чтобы вы умерли, — прошептала она.
— Но вы знали, что мне нужен антибиотик, — сказала Ханна. — И всё равно выбросили его.
Мать закрыла глаза.
Врач забрала у Дэниела документы, а сотрудница больницы вызвала тех, кто должен был зафиксировать подделку, удерживание и попытку перевода. Я не стал превращать палату в поле мести. Мне было важно другое: Ханна и Оуэн были живы, а доказательства больше не зависели от слов моей матери.
Перевод банк остановил. Доверенность признали недействительной. Дэниел заблокировал все доступы Патрисии к счетам компании, а Кортни сама передала ему переписку, где мать заставляла её копировать подпись Ханны.
Кортни плакала в коридоре.
— Я думала, если помогу ей, она оплатит мои долги.
— Ты видела синяки на руках Ханны.
— Я знаю.
— Этого нельзя развидеть.
— Я не прошу прощения, — сказала она. — Я хочу вернуть деньги и рассказать всё, что знаю.
Я кивнул. Не потому, что простил. Потому что иногда единственное честное начало — перестать прятать последствия.
Ханна провела в больнице ещё несколько дней. Оуэну назначили наблюдение и кормление по часам. Я сидел рядом, менял ему пелёнки и каждый раз вздрагивал, когда он начинал плакать. Не от раздражения. От памяти о том, как его крик звучал в пустой детской.
Когда Ханну выписали, она не захотела возвращаться в наш дом.
Я понял её сразу.
Мы сняли маленькую квартиру рядом с клиникой, пока специалисты приводили дом в порядок и меняли замки, документы и доступы. Патрисия больше не могла прийти туда без разрешения. Кортни уехала к подруге и начала возвращать деньги частями, не обещая невозможного.
Через неделю мне позвонила мать.
Я ответил не сразу.
— Я хочу увидеть Оуэна, — сказала она.
— Не сейчас.
— Я его бабушка.
— А Ханна — его мать. Ты удерживала её, когда она просила врача.
— Я ошиблась.
— Одних слов недостаточно.
Она тяжело дышала в трубку.
— Что мне сделать?
Я посмотрел на Ханну. Она сидела на краю кровати и складывала крошечные носки в больничный пакет. На её запястьях ещё оставались жёлтые следы синяков.
— Напиши всё сама, — сказал я. — Что ты сделала, зачем и кто помогал. Передай документы Дэниелу. Верни каждый рубль. И не проси Ханну защищать тебя от последствий.
— А потом ты позволишь мне увидеть ребёнка?
— Потом решение будет принимать Ханна.
Мать заплакала.
Я не стал утешать её. Но и не бросил трубку.
Через два дня Патрисия принесла заявление, написанное от руки. В нём она указала, как получила доступ к дому, почему выбросила лекарства и кто составил поддельную доверенность. Кортни подписала отдельное объяснение. Это не отменяло случившегося, но впервые ответственность лежала не на Ханне, не на послеродовой слабости и не на «семейной ссоре».
Ханна прочитала бумаги в нашей временной квартире. Оуэн спал у неё на руках, завернутый в то самое мягкое зелёное одеяло, которое я купил по дороге домой.
— Ты хочешь, чтобы я разрешила ей увидеть его? — спросила она.
— Я хочу, чтобы ты выбрала сама.
— А ты?
— Я буду рядом с любым твоим решением.
Она долго смотрела на листы.
— Не сегодня, — сказала Ханна. — И не в нашем доме. Если когда-нибудь встреча состоится, то в месте, где я смогу уйти сразу.
— Хорошо.
— И ты не будешь стоять между нами, будто обязан примирить всех?
Я покачал головой.
— Не буду.
Ханна положила бумаги на стол.
— Тогда позвони ей через неделю. Не раньше.
Это не было прощением.
Но это было решение, которое принадлежало ей.
В тот вечер Дэниел привёз из дома коробку с вещами. Среди них оказалась моя первая покупка для Оуэна — маленькая деревянная погремушка в форме кораблика. На ручке осталась царапина от ключей, потому что я всю дорогу держал её в кармане, когда спешил домой.
Я отдал погремушку сыну.
Он сжал её крошечной ладонью и ударил деревянным корабликом по краю переноски.
Ханна посмотрела на меня.
— Слышал?
— Да.
— Он уже требует вернуть ему весь мир.
Я улыбнулся, но не ответил.
Из коридора донёсся стук. Это пришла Марина — вернуть папку, в которой всё началось. Она не стала входить, пока Ханна сама не пригласила её.
Марина положила документы рядом с пустым флаконом от антибиотика.
— Я должна была позвонить раньше, — сказала она.
— Но позвонили сейчас, — ответила Ханна.
Оуэн снова ударил погремушкой по переноске.
На этот раз звук был звонким и уверенным.
Я посмотрел на его маленькую руку, на следы бинта на запястье Ханны и на папку с подписью, которая едва не отняла у нас дом.
А деревянный кораблик снова ударил по пластиковой стенке — будто Оуэн сам объявлял первый курс своей жизни.
Пропустили начало?




