ЧАСТЬ 4
Я перечитала строку дважды.
Потом ещё раз.
Виктор постучал снова, уже громче.
— Эмма, твой отец болен. Он не способен распоряжаться компанией. Открой, и мы спокойно всё обсудим.
Отец сжал край кресла. Под его ногтями проступила синяя сетка вен.
— Он не знает, что ты получила письмо, — сказал он.
— Зато знает, что ты умираешь.
— Он пришёл не за компанией, — прошептала Лили. — Он пришёл за тем, что произойдёт после твоей смерти.
Я посмотрела на документ. Мать предусмотрела всё. Если отец умирал, её доля переходила мне автоматически. Не после его разрешения. Не после заседания совета. В день, когда его сердце остановится.
Виктор хотел подписать со мной отказ, пока я не понимала, что держу в руках.
Я спрятала лист в папку и подошла к двери.
— Эмма! — отец резко поднялся. — Не делай этого.
— Ты тридцать восемь лет решал, что мне можно знать. Сейчас я решу сама.
Я открыла.
Виктор стоял на крыльце под жёлтым светом фонаря. Его волосы были идеально уложены, а на лацкане пальто блестела золотая булавка в форме пчелы. Я помнила её с детства: он носил такую же на маминых деловых ужинах.
— Как выросла, — сказал он. — Хотя я видел тебя только на фотографиях.
— Значит, ты всё-таки следил за мной.
Он улыбнулся.
— Я следил за активами твоей матери.
— А за её дочерью?
Улыбка стала тоньше.
— Не стоит драматизировать. Твоя мать оставила компанию людям, которые умели ею управлять. Тебе достаточно подписать отказ и получить приличную сумму.
— Сколько?
— Два миллиона.
— А компания стоит сколько?
Виктор замолчал на долю секунды.
Этого хватило.
— Значительно больше, — сказала я.
За моей спиной отец тяжело дышал. Лили встала рядом со мной.
— Уходи, Виктор, — сказала она.
— Девочка, не вмешивайся во взрослые дела.
— Мне было восемь лет, когда ты пришёл к нам после смерти мамы и спросил, где отец хранит документы. Я видела, как ты толкнул его к стене.
Отец закрыл глаза.
— Лили…
— Нет, папа. Сегодня я скажу. Я видела, как он вырвал из твоей руки ключи от гаража. Я видела кровь на твоей рубашке. И слышала, как ты сказал, что Эмму нельзя показывать, потому что Виктор узнает её по маминому лицу.
Виктор резко повернулся к ней.
— Ты была ребёнком. Ты всё перепутала.
— Тогда почему ты помнишь, что я была там?
Он не ответил. Вместо этого выхватил папку из моей руки.
Лили вскрикнула, а я вцепилась в его запястье. Папка упала на ступеньку, бумаги разлетелись по мокрому камню. Среди них оказался бухгалтерский журнал.
Виктор увидел страницу и побледнел.
— Где ты это взяла?
— У отца.
— Он ничего не понимает.
— Зато ты понимаешь. Поэтому пришёл в день его рождения… нет, в мой день рождения, — поправила я. — Ты даже не знал, что он рассказал мне всё.
Виктор схватил меня за плечо.
Отец бросился вперёд. Для больного человека он двигался удивительно быстро. Он ударил Виктора тростью по руке, и тот отступил.
— Ты больше её не тронешь, — сказал отец.
Трость выпала на каменные плиты.
Виктор смотрел на него с ненавистью.
— Ты двадцать лет прятал дочь, чтобы сохранить компанию, а теперь решил стать героем?
Отец тяжело выпрямился.
— Нет. Героем я не стал. Я просто наконец перестал быть твоим сообщником.
Виктор усмехнулся.
— Сообщником? Ты сам подписывал переводы.
— Под угрозой.
— Но подписывал.
И тут он сам выдал себя.
Виктор резко замолчал, будто понял, что сказал лишнее. Но было поздно. Лили держала в руках телефон, и на его экране горела запись разговора, начавшаяся ещё до того, как я открыла дверь.
Она не включала её при нас. Просто подняла телефон.
— Ты только что признал, что отец подписывал переводы под угрозой.
Виктор рванулся к ней, но я встала между ними.
— Ещё шаг — и эта запись уйдёт всем членам совета компании.
— Ты не понимаешь, с кем связалась.
— Нет, — ответила я. — Это ты не понял, с кем пришёл торговаться.
Он ушёл, прихватив только своё дорогое пальто и страх, который уже не мог спрятать за золотой булавкой.
Отец опустился на ступеньку. Лицо его стало белым.
— Я должен был рассказать тебе раньше.
— Да.
— Я думал, что если ты будешь ненавидеть меня, то хотя бы будешь жить далеко от этого.
— Я ненавидела себя, папа. Не тебя. Я думала, что со мной что-то не так.
Он посмотрел на пятна на моих руках. На те самые пятна, которые столько лет заставляли меня прятаться на фотографиях.
— Твоя мать сказала, что ты самая храбрая из нас троих, — прошептал он. — Она написала это в письме. Я перечитывал его каждый год и всё равно не смог стать человеком, которого она просила.
Я хотела отступить.
Но он достал из кармана маленький металлический предмет и положил мне на ладонь.
Мамин напёрсток. Серебряный, с вмятиной у края. В детстве она стучала им по столу, когда хотела, чтобы я перестала плакать.
— Она оставила его тебе, — сказал отец. — А я хранил его, потому что не имел права отдавать.
Серебро оказалось тёплым от его ладони.
Отец пробыл у меня до рассвета. Он рассказал всё: как Виктор заставил его подписывать переводы, как после смерти матери угрожал Лили, как отец спрятал документы, но потом использовал опасность как оправдание собственной трусости. Он признал, что после исчезновения Виктора мог вернуть меня домой, мог позвонить, мог сказать правду. Но каждый год молчания делал следующий разговор страшнее.
Я не сказала, что прощаю его.
Он не просил этого.
Утром мы отвезли документы нотариусу матери. Там подтвердили: доля компании действительно принадлежала мне, а условие о смерти отца было составлено самой матерью. Виктор больше не мог заблокировать передачу. После записи Лили и бухгалтерского журнала совет компании отменил его полномочия. Он потерял не только деньги, но и право называться человеком, который когда-то создал дело моей матери.
Отец прожил ещё девятнадцать дней.
В больничной палате он попросил принести не цветы и не фотографии, а старый мамин блокнот. Я читала ему вслух её заметки о креме, который она хотела выпускать бесплатно для женщин и детей с витилиго.
— Ты продолжишь? — спросил он однажды.
— Не компанию, — ответила я. — Идею.
Лили взяла на себя документы и открыла при клинике фонд имени матери. Я отдала туда большую часть акций. Оставила только столько, чтобы фонд никогда не зависел от чужого решения.
В день, когда отец умер, мы с Лили сидели по обе стороны его кровати. Он смотрел на нас и пытался поднять руку.
— Вы обе… мои красивые девочки, — сказал он.
Лили заплакала.
Я накрыла его пальцы своей ладонью.
— Я знаю, что ты хотел сказать.
Он умер до того, как успел ответить.
Через неделю мы вернулись в мою гостиную. На столе всё ещё оставался след от медной пряжки коробки. Дети нашли старый мамин напёрсток и спросили, зачем он мне.
Я положила его рядом с блокнотом и сказала:
— Чтобы помнить: моя мать шила не только платья. Она оставляла нам выход.
Лили взяла иглу, продела в неё белую нить и начала пришивать к папке фонда новую тканевую этикетку. На ней было написано имя мамы.
Я держала напёрсток, пока она проталкивала иглу сквозь плотный холст.
И впервые этот маленький серебряный стук звучал не как просьба перестать плакать, а как начало работы, которую мама доверила мне ещё до того, как я научилась читать.




