ЧАСТЬ 4
…— Кто это? — спросила я.
Генерал не ответил сразу. Он посмотрел на капитана Сару, потом на мою сломанную руку, уложенную в шину.
— Ваш акушер, доктор Левин.
У меня перехватило дыхание.
Доктор Левин должен был быть в госпитале. Он наблюдал мою беременность с первого месяца и всегда говорил, что Итан слишком много вмешивается в мои медицинские решения. Но я не могла представить, что он связан с переводом.
Через семь минут в актовый зал вошёл невысокий мужчина с растрёпанными седыми волосами. В руке он держал кожаную медицинскую сумку. Он остановился, увидев Итана у выхода.
— Елена, я пытался связаться с вами с утра.
— Вы подписали перевод?
Доктор побледнел.
— Нет. Итан использовал мои старые бланки.
Генерал резко повернулся к нему.
— Вы знали о подделке?
— Я знал, что он просил копии ваших медицинских заключений. Говорил, что вы сами разрешили. Но утром он пришёл ко мне с документом о послеродовом наблюдении и попросил поставить отметку о вашей неспособности принимать решения.
В зале стало так тихо, что я услышала потрескивание ламп над сценой.
— И вы отказали? — спросила я.
— Я отказал. А потом позвонил генералу Хейсу.
Итан дёрнулся.
— Лжёшь! Ты сам мне помогал!
Доктор открыл сумку и достал толстый блокнот.
— Я помогал Елене. Вам я передавал только те сведения, которые считал необходимыми для безопасности пациентки. Вы вырвали из него страницу, но не знали, что остальные записи сделаны моими руками.
Он положил блокнот на стол. На каждой странице стояли даты, время и короткие замечания: «муж запрещает говорить без его присутствия», «пациентка боится сообщать о боли», «Итан требует изменить формулировку».
Я читала их и ощущала не злость, а странное оцепенение. Столько месяцев я называла тревогой то, что доктор записывал как угрозу.
— Почему вы не сказали мне? — спросила я.
— Я говорил. Вы каждый раз отвечали, что дома всё наладится.
Мне стало нечем возразить.
Маргарет вдруг опустилась на стул. Жемчужная брошь сорвалась с воротника и звякнула о пол.
— Я могу всё вернуть, — прошептала она. — Дом, деньги, всё. Только не отправляйте документы дальше.
Генерал посмотрел на неё.
— Уже отправлены.
— Куда?
— В службу внутреннего контроля фонда, в финансовое управление базы и в отдел, который защищает военнослужащих от злоупотреблений опекунов. Елена больше не останется один на один с вашей семьёй.
Итан засмеялся. Смех был хриплым и нервным.
— Вы думаете, ей поверят? У неё сломана рука, она беременна, она принимает лекарства. Я муж. Я имею право принимать решения.
Я подняла глаза.
— Ты больше не мой представитель.
— Ты даже не понимаешь, что говоришь.
— Понимаю лучше, чем за последние четыре года.
Он шагнул ко мне, но между нами встал Хейс.
— Ещё один шаг, Итан, и вы окончательно подтвердите каждую строчку в этих документах.
Итан остановился.
Джейсон сидел у стены, сжимая телефон. На его лице не осталось прежней насмешки.
— Я переводил деньги, — сказал он вдруг.
Маргарет закрыла лицо руками.
— Джейсон, не надо.
— Надо. Итан говорил, что это выплаты Елены, что она согласна. Я видел счета. Я думал, она всё знает.
— Ты смеялся, когда он ударил меня, — сказала я.
Он сглотнул.
— Потому что боялся, что он ударит меня следующим. Это не оправдание.
— Нет, — ответила я. — Но это правда.
Он достал из кармана флеш-накопитель и положил его на стол. Я не стала спрашивать, что там. Внутри были не записи признаний, а переписка с банком, копии переводов и письмо, которое Джейсон отправил утром, пытаясь остановить очередное перечисление.
— Я хочу вернуть всё, что могу, — сказал он. — И дать показания комиссии фонда.
— Тогда начните с дома, — сказала я.
Маргарет подняла голову.
— Дом оформлен на меня.
— Но деньги на него пришли с моего счёта, — ответила я. — И у вас есть два дня, чтобы подписать обратную передачу. Не ради меня. Ради тех женщин, у которых вы забрали возможность лечиться.
Она закрыла глаза.
— Я подпишу.
Итан резко повернулся к матери.
— Ты не посмеешь!
Маргарет посмотрела на него, и в её лице впервые появилась не материнская защита, а ужас перед собственным выбором.
— Я уже посмела слишком много.
К вечеру меня отвезли в госпиталь. Перелом оказался сложным, но ребёнок не пострадал. Врач наложил гипс от пальцев до локтя, а на белой поверхности нарисовал маленькую красную звезду, чтобы медсёстры не перепутали руку при осмотре.
Итан остался под охраной военной полиции до завершения внутренней проверки. Ему запретили приближаться к базе, фонду и моим медицинским документам. Это было не эффектное наказание, которого ждали зрители в зале. Хуже для него оказалось другое: счета заморозили, дом вернули в процедуру передачи, а люди, перед которыми он годами изображал спасителя, теперь видели в нём человека, укравшего их доверие.
Я не поехала домой.
Домом он называл место, где я просила разрешения обратиться к врачу. Где он прятал мои письма. Где его мать учила меня терпеть, а брат смеялся, когда я плакала.
Я выбрала палату для беременных при госпитале и попросила, чтобы в мои документы внесли одно короткое распоряжение: все решения о лечении принимаю я сама. Если я не могу говорить, это делает доктор Левин, а не Итан.
Через два дня Маргарет пришла с подписанными бумагами. Она положила их на край стола и долго смотрела на мой гипс.
— Я могла остановить его раньше, — сказала она.
— Могли.
— Ты ненавидишь меня?
Я коснулась пальцами красной звезды на гипсе.
— Я не обязана решать это сегодня.
Она кивнула. Впервые не стала просить меня утешить её.
Джейсон передал комиссии все документы. Его признание спасло часть денег фонда и подтвердило, что схема была гораздо шире, чем казалось. Он потерял работу и квартиру, которую купил на переводы Итана, но каждый месяц стал перечислять зарплату обратно в фонд. Не из героизма. Просто потому, что другого честного пути у него уже не осталось.
Сара Миллер принесла мне копию старой записи из госпиталя. Я перечитала её перед выпиской.
«Пациентка защищает живот рукой и продолжает утверждать, что муж не хотел причинить вред».
Я узнала этот почерк.
Свой.
И вдруг поняла: в тот день я защищала не только ребёнка. Я защищала версию Итана, в которой он ещё мог стать хорошим мужем.
Эта версия умерла вместе с хрустом металла о мою руку.
Через неделю генерал Хейс пришёл ко мне перед обходом. Он принёс ту самую медаль «Пурпурное сердце», снятую с моего мундира после падения.
— Она погнулась, — сказал он.
— Я тоже.
— Металл выправят. С рукой будет сложнее.
— С рукой справимся.
Он положил медаль рядом с кроватью.
— Что вы будете делать, когда родится ребёнок?
Я посмотрела на гипс, на папку с документами и на подпись, которую больше никто не сможет поставить вместо меня.
— Назову сына Робертом, если вы не против.
Генерал улыбнулся.
— Тогда постараюсь не пошатнуться рядом с ним.
Я рассмеялась впервые после церемонии. Смех отозвался болью в рёбрах, но я не остановилась.
А потом на столе зазвонил телефон. Это был доктор Левин.
— Елена, — сказал он, — ваш сын решил, что ждать больше не будет.
Я прижала ладонь к животу. Под пальцами раздался сильный толчок.
На гипсе красная звезда дрогнула вместе с моей рукой.
— Пусть приходит, — сказала я. — Все документы уже подписаны.
Пропустили начало?




