ЧАСТЬ 4
Копия действительно лежала у журналистов.
Утром двадцать пятого декабря она появилась на столе у совета директоров, рядом с распечаткой договора, чашкой остывшего кофе и красной папкой кредитного отдела.
Но сначала рухнул не Виктор.
Рухнул отец.
В половине девятого утра он позвонил мне из кабинета. Я сидела в маленькой съёмной квартире, куда мы с Ноа вернулись после ночного ужина. Сын спал на диване, обняв плюшевого медведя, а его деревянная звезда лежала на подлокотнике.
— Ты довольна? — спросил отец.
— Нет.
— У тебя забрали компанию, деньги и имя семьи. Что ещё тебе нужно?
— Мне нужно, чтобы сотрудники не остались без зарплаты. И чтобы ты перестал называть мою работу своей.
Он коротко рассмеялся.
— Ты думаешь, сможешь управлять предприятием? Ты даже не выдержала одного ужина.
— Я выдержала шестнадцать лет.
На другом конце провода что-то тяжело упало.
— Совет собирается через час, — сказал он. — Если ты придёшь, они разорвут компанию на части.
— Если не приду, это сделаешь ты.
— Элена, я могу всё исправить.
— Нет. Ты можешь только предложить мне ещё один документ.
Я отключилась.
В десять часов я вошла в административное здание компании. Не в главный офис, куда меня когда-то не пустил охранник, а в зал совета на двадцать третьем этаже. На стене висели фотографии благотворительных церемоний: отец перерезал ленты, мать улыбалась рядом, Виктор держал награды.
Под каждой фотографией стояло название моей разработки.
Я остановилась перед первой.
Там был ящик с системой, которую я придумала в лаборатории университета после того, как мой сосед по палате потерял ребёнка из-за позднего сигнала тревоги. Я тогда несколько месяцев спала на раскладушке рядом с прототипом и записывала каждый сбой на листках в клетку.
Отец взял эти листки, назвал их семейным проектом, а потом вычеркнул моё имя.
В зал вошли семеро членов совета, финансовый директор и господин Белл. Последним явился Виктор. Он был в том же костюме, что и накануне, только воротник рубашки смялся.
Отец сел во главе стола.
— Начнём с того, что моя дочь совершила незаконную попытку захвата компании.
— Тогда покажи документ, который это подтверждает, — сказала я.
Белл положил перед советом оригинал приложения. Бумага была пожелтевшей по краям, но печать и подписи сохранились.
— Это соглашение действительно, — сказал он. — Сегодняшняя приписка Элены активировала его.
Финансовый директор снял очки.
— Значит, право на все лицензии уже перешло к ней?
— Да.
Виктор резко поднялся.
— Вы не понимаете! Без этих лицензий компания ничего не стоит.
— Именно поэтому я пришла, — ответила я. — Я не заберу оборудование и не уволю людей. Но семейный контроль заканчивается сегодня.
Отец ударил ладонью по столу.
— Ты не можешь диктовать условия в доме, который я построил!
— Это не дом. Это заседание совета.
Белл открыл красную папку.
— Есть ещё вопрос о ложных отчётах безопасности.
Виктор посмотрел на отца.
— Ты сказал, что эти отчёты подписывал отдел испытаний.
— Так и было.
— На каждой странице стоит моя подпись.
— Ты был исполнительным директором.
— А ты приказал мне поставить её!
Они заговорили одновременно. Финансовый директор побледнел, а одна из членов совета медленно отодвинула от себя папку.
Я не перебивала.
Виктор вдруг понял, что все смотрят не на меня, а на него.
— Если вы отправите документы заказчикам, — сказал он, — фонд потеряет контракты.
— Фонд уже потерял их, — ответил Белл. — Потому что отчёты скрывали неисправность в трёх партиях оборудования.
Я почувствовала холод в ладонях.
— Были пострадавшие?
— Нет, — сказал финансовый директор. — Сбой обнаружили до установки. Но компанию обязали провести отзыв, а ваш брат указал в отчёте, что опасности нет.
Виктор сел.
— Я не знал, что всё настолько серьёзно.
— Ты знал достаточно, чтобы поставить подпись, — сказала я.
Отец посмотрел на меня. В его лице впервые не было насмешки, только измождённость.
— Я хотел сохранить компанию для вас обоих.
— Нет. Ты хотел сохранить власть над нами обоими.
Мать вошла в зал без разрешения. В руках она держала ту самую папку с рождественским договором.
— Я должна кое-что сказать, — произнесла она.
Отец резко повернулся.
— Не начинай.
— Я видела приложение шестнадцать лет назад. Я знала, что Элена сохранила права.
У меня перехватило дыхание.
— Ты знала?
Мать кивнула. На её шее больше не было жемчужного ожерелья.
— Я спрятала копию в коробке с рождественскими украшениями. Ричард искал её, но не нашёл. Вчера, когда ты написала приписку, я поняла, что больше не могу молчать.
Отец встал.
— Ты предала меня.
— Нет, — сказала она. — Я слишком долго предавала её.
Эта фраза ударила сильнее, чем крик.
Я посмотрела на мать и спросила:
— Почему ты позволила ему?
Она сжала папку так, что побелели костяшки.
— Потому что боялась, что без него останусь одна. А потом поняла, что рядом с ним я уже одна.
Совет проголосовал за отстранение отца и Виктора от управления. Но я не стала занимать его кресло. Я предложила создать независимый фонд, которому передавала исключительную лицензию на разработку, а компания должна была платить за неё честную цену. Деньги пошли на испытания, выплаты сотрудникам и программу помощи семьям, чьи дети находились в реанимации.
Отец лишился особняка не из-за моей мести. Банк забрал его за долги, которые он скрывал от совета. Виктор подписал соглашение о возмещении ущерба и ушёл из управления. Он не просил прощения. Возможно, ещё не умел.
Мать продала драгоценности и передала деньги в фонд. Через неделю она приехала ко мне без машины и охраны.
Ноа сидел на полу и прикреплял деревянную звезду к макету больничного монитора.
— Бабушка пришла, — сказал он.
Мать опустилась перед ним на колени.
— Можно я помогу?
Ноа посмотрел на меня.
Я кивнула.
Она осторожно взяла звезду. Та уже плохо держалась: нитка распустилась, а на краю остался след от праздничной свечи.
— Твоя мама сама это придумала? — спросила мать.
— Да, — ответил Ноа. — Она спасает детей.
Мать закрыла глаза.
— Я знаю.
Я не вернула ей прежнее место в своей жизни. Одного признания для этого было мало. Но позволила приходить к Ноа по воскресеньям, если она будет говорить ему правду и никогда больше не принесёт документов за праздничный стол.
Вечером Белл прислал мне последнюю страницу нового соглашения. Внизу стояла моя подпись, а рядом — подпись матери как свидетеля.
Я добавила одну строку.
«Любое решение о судьбе этой разработки принимается только ради тех детей, которым она нужна».
Потом Ноа поставил рядом свою деревянную звезду, и на белой бумаге остался крошечный золотой след от её краски.
— Мама, теперь они знают, чья это звезда?
Я посмотрела на список авторов, где впервые стояло моё имя.
— Теперь его уже никто не сотрёт.
Пропустили начало?




