ЧАСТЬ 4 — Я увидел кровь на простыне после ночи с бывшей женой, а утром она исчезла — через месяц врач произнёс моё имя

ЧАСТЬ 4

…Именно тогда я понял: Эван боялся не ребёнка.

Он боялся того, что ребёнок раскроет.

— Какие документы отправлены в банк? — спросил я.

В трубке зашуршала бумага.

— Ты не должен был приезжать в Майами.

— Ответь.

— Сара подписала отказ от доли в компании после развода. Но в соглашении есть пункт о наследовании. Если у тебя появится биологический ребёнок, часть акций перейдёт ему через доверительный фонд.

Я посмотрел на Сару. Она лежала неподвижно, но слышала каждое слово.

— Ты подделал мою подпись, чтобы скрыть беременность?

— Я пытался защитить компанию.

— От младенца?

— От банкротства! Ты ничего не знаешь, Чарльз. Водный курорт, ради которого ты подписываешь договор, построен на кредитах. Если банк узнает о новых обязательствах, всё рухнет.

Я сжал телефон до боли.

— Поэтому ты приказал клинике молчать?

— Я не приказывал. Я договорился.

Марта резко отступила от стола.

— Вы сказали, что он умерил требования, если мы удалим запись о переносе.

Эван замолчал.

Сара медленно открыла глаза.

— Ты хотел, чтобы моего ребёнка не существовало на бумаге?

— Сара, я не желал тебе зла.

— Ты отправил меня на процедуру, зная, что у меня нет денег на лечение. Ты угрожал клинике. Ты подделал подпись Чарльза.

— Я спасал то, что построил наш отец.

— Нет, — сказала она. — Ты спасал то, что собирался забрать себе.

В дверь постучали. Вошёл банковский управляющий с двумя сотрудниками. Они принесли не папку, а планшет с открытым документом.

— Мистер Миллер, мы получили уведомление о сомнительной подписи, — сказал управляющий. — Сделка по курорту приостановлена.

Эван всё ещё был на линии.

— Чарльз, не делай глупостей. Ты потеряешь компанию.

Я посмотрел на Сару, на её бледное лицо и сломанный красный шарф на тумбочке.

— Компания уже потеряла человека, который считал её семьёй.

— Ты не можешь отменить сделку.

— Могу. Я владелец контрольного пакета.

— Но кредиторы заберут всё.

— Тогда заберут.

Я отключил телефон.

Сара попыталась подняться, но врач удержала её за плечо.

— Вам нельзя двигаться.

— Мой ребёнок…

— Я сохраню беременность, если мы немедленно удалим повреждённую трубу. Но вам потребуется переливание. И риск остаётся высоким.

Сара посмотрела на меня.

— Если я подпишу согласие, ребёнок может выжить. А я могу не проснуться.

— Не говори так.

— Ты приехал не для того, чтобы снова стать моим мужем, Чарльз. Ты приехал, потому что тебя вызвали.

— Я приехал, потому что ты позвонила через врача.

— Я не звонила. Я оставила твоё имя, потому что больше никому не доверяла.

Эта фраза оказалась тяжелее любого обвинения.

Я взял ручку со стола. Она была прозрачной, с засохшей чёрной краской внутри.

— Что мне подписать?

— Ничего, — сказала Сара.

— Сара.

— Если ты подпишешь, то не потому, что обязан. Только если действительно хочешь остаться.

Врач ждала у двери.

Я наклонился к ней.

— Я не могу обещать, что буду идеальным отцом.

— Ты никогда им не был, — прошептала Сара.

— Но я могу обещать, что не отдам решение о нашей семье человеку, который прячет подписи в чужих папках.

Она закрыла глаза. По её щеке скатилась слеза.

— Тогда оставайся до конца операции.

— Останусь.

Операция длилась почти четыре часа. Я сидел в коридоре рядом с банковским управляющим, который принимал звонки от кредиторов, и Марта Вейл, которая написала заявление о подделке документов. Эван звонил ещё семь раз. На восьмой раз я ответил.

— Ты разрушишь всё, — сказал он.

— Нет. Я перестану прикрывать то, что ты разрушил сам.

— Я твой брат.

— Именно поэтому мне больно.

— Отец завещал компанию мне.

— Отец оставил её нам обоим. Ты просто решил, что слово «нам» означает «тебе».

Он молчал, а потом спросил:

— Ребёнок правда мой племянник?

— Ребёнок Сары и мой.

— А если она умрёт?

Я посмотрел на закрытые двери операционной.

— Тогда ты будешь объяснять ему, почему пытался стереть его до рождения.

После этого Эван больше не звонил.

К утру врач вышла к нам. На рукаве её халата была маленькая тёмная капля крови.

— Сара жива. Беременность сохранена.

Я не сразу понял смысл слов.

— Она проснётся?

— Если организм примет переливание, да. Но ей понадобится восстановление и наблюдение.

— А ребёнок?

Врач улыбнулась впервые за эту ночь.

— Сердцебиение есть.

Я вошёл в палату, когда Сара ещё спала. На её запястье стояла прозрачная лента с именем, а рядом лежал красный шарф с отломанной медной булавкой.

Я осторожно взял его и положил на спинку стула.

Через несколько часов Сара открыла глаза.

— Ты всё ещё здесь?

— Я обещал.

— Ты уже отменил сделку?

— Да.

— И компанию?

— Часть придётся продать, чтобы закрыть кредиты. Курорт не будет построен.

Она долго смотрела на меня.

— Ты всю жизнь хотел его.

— Я всю жизнь думал, что хочу именно это.

— А теперь?

Я положил ладонь на край кровати, не касаясь её руки.

— Теперь я хочу, чтобы ты сама решила, нужна ли я тебе рядом. Не сегодня. Когда сможешь.

Сара отвернулась, но её пальцы медленно нашли мои.

— Я не знаю, смогу ли простить тебя за тот старый развод.

— Я не прошу простить быстро.

— И не знаю, смогу ли поверить Эвану.

— Не обязана.

— Но ребёнку нужен отец.

— Тогда я буду им. Не на бумаге.

На мониторе рядом с кроватью ровно мигала зелёная линия. Врач оставила нас одних, и Сара впервые за всю ночь позволила себе уснуть, не выпуская мою руку.

Через несколько дней банк официально признал подпись поддельной, а Эван потерял право управлять семейной компанией. Он не оказался за решёткой: отец Сары настоял, чтобы дело ограничили возмещением ущерба и передачей его доли в благотворительный фонд для женщин, которым не хватало денег на лечение. Эван подписал бумаги сам. Не из раскаяния — сначала из страха. Но в последний момент добавил к ним личный перевод, которого от него никто не требовал.

Я не назвал это прощением.

Сара тоже.

Но когда врач принесла ей новый снимок, Сара положила его между нами и сказала:

— Здесь пока ничего не видно.

Я посмотрел на крошечную светлую точку в центре изображения.

— Я вижу.

Она слабо улыбнулась.

— Тогда научись смотреть внимательнее.

На тумбочке рядом с её подушкой лежал мой медный морской конёк, а под ним — сломанная булавка от красного шарфа.

Когда ребёнок впервые зашевелился, Сара положила мою ладонь себе на живот и прошептала: «Слышишь, Чарльз? Он уже требует, чтобы ты не опаздывал».

Оцените статью