ЧАСТЬ 4 — Родители потребовали отнять у меня дедушкин дом, но после одного вопроса судьи отец резко перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

…Я выбежала в коридор, забыв о колене.

У дверей суда стоял мужчина в дорогом пальто. В одной руке он держал кожаную папку, в другой — связку ключей с медной биркой в форме дубового листа.

Я узнала её сразу.

Эта бирка висела на крючке в дедушкиной прихожей. Я трогала её ребёнком, когда пряталась от грозы под лестницей.

— Кто вы? — спросила я.

— Гарольд Вейн. Представитель банка.

Отец вышел следом за мной.

— Гарольд, подожди. Сделка ещё не завершена.

— Вы подписали соглашение вчера в шесть сорок, — ответил Вейн. — Сегодня в восемь утра банк перечислил вам деньги.

Я посмотрела на отца.

— Вы получили их до слушания.

Он провёл ладонью по лицу.

— Я собирался вернуть долг.

— Каким образом?

— Продать ферму.

— Вы не могли продать то, чем не владели.

За моей спиной судья Сэмюэл Симмонс остановился на пороге зала. Рядом стояли Майкл и Эллен. Мать держалась за стену, словно ей стало трудно дышать.

— Мистер Вейн, — сказал судья, — вы видели завещание Сэмюэла Картера?

— Нет. У нас были документы, представленные Робертом Картером.

— Тогда вам стоит их увидеть.

Мы вернулись в зал. Вейн положил перед собой договор залога. На последней странице стояла подпись отца и печать нотариуса. Рядом лежала копия старого свидетельства о праве собственности, где в графе владельца значилось имя Роберта.

Майкл взял документ двумя пальцами.

— Это не оригинал.

— Копия заверена, — возразил Вейн.

— Заверена нотариусом, который лишился лицензии три года назад.

Отец резко поднял голову.

— Я не знал.

— Вы знали, — сказала Эллен.

Её голос был слабым, но в зале его услышали все.

— В тот вечер вы спрашивали Фрэнка, можно ли поставить старую дату на копии. Вы сказали, что Эвелин не вернётся и никто не станет проверять.

Отец сжал край стола.

— Я был загнан в угол.

— Вы загнали себя сами, — ответила мать.

Это были первые слова, которые она сказала не против меня.

Роберт повернулся к ней.

— Ты тоже хотела, чтобы дом достался нам.

— Я хотела, чтобы ты перестал лгать.

Мать сняла жемчужное ожерелье и положила его на стол. Жемчужины покатились по дереву, одна за другой, словно маленькие белые шарики.

— Я знала о письме дедушки, — сказала она. — Не всё. Только то, что Роберт нашёл его ещё до смерти отца. Он запер его в ящике мастерской. Я попросила его отнести письмо нотариусу, но он сказал, что тогда мы потеряем всё.

У меня похолодели руки.

— Почему вы молчали?

Мать посмотрела на меня.

— Потому что думала, что если поддержу его, он перестанет пить и вернёт долги. Потом стало поздно.

Отец отвернулся.

— Не надо изображать святую.

— Я и не изображаю. Я виновата.

Вейн медленно закрыл папку.

— При таких обстоятельствах банк отказывается принимать ферму в залог. Деньги должны быть возвращены до конца недели.

Отец усмехнулся без радости.

— У меня их нет.

— Тогда банк заберёт мастерскую и дом, где вы живёте с Маргарет.

Я ожидала, что внутри поднимется торжество. Но вместо этого почувствовала усталость. Передо мной был не чудовищный незнакомец, а мой отец — человек, который когда-то учил меня забивать гвозди ровно по центру доски.

— Сколько вы заняли? — спросила я.

— Сто восемьдесят тысяч.

— И сколько стоит ферма?

— Больше.

— Намного больше?

Он посмотрел на меня.

— Да.

Судья объявил, что договор залога приостанавливается до проверки, а документы о наследстве и поддельной регистрации будут переданы в окружной отдел. Это был не громкий финал. Никто не надел наручники. Никто не кричал.

Но отец потерял именно то, ради чего лгал: возможность распоряжаться чужим имуществом и делать вид, что он всё ещё хозяин семьи.

Вейн ушёл, забрав договор. Эллен осталась у стола.

— Ваш дедушка просил меня кое-что передать, если вы когда-нибудь вернётесь, — сказала она.

Она достала из сумки маленькую жестяную коробку. Крышка была поцарапана, а внутри лежал ключ и записка, сложенная вчетверо.

Я узнала почерк сразу.

«Эвелин. Если ты читаешь это, значит, дом снова оказался в руках людей, которые считают его добычей. Не доказывай им, что ты сильнее. Просто реши, что должно остаться внутри».

Я перечитала записку дважды.

— Он написал это до смерти? — спросила я.

— За неделю до больницы.

Я посмотрела на мать. Она сидела, опустив голову. Отец стоял рядом, тяжело опираясь на трость.

— Я не отдам вам ферму, — сказала я. — Но и не стану выгонять вас на улицу.

Отец поднял глаза.

— Ты поможешь нам?

— Я помогу матери найти жильё и погасить её часть долгов. Ваши долги, Роберт, останутся вашими. И если вы снова подпишете хоть одну бумагу от моего имени, я не буду разговаривать с вами лично.

Он хотел возразить, но мать остановила его.

— Достаточно, Роберт.

Мы вышли из суда ближе к полудню. Колено болело так, что каждый шаг отдавался в позвоночнике. На парковке я достала из кармана латунный свисток и сжала его в руке.

Нокс ждал меня в машине. Я привезла его к ферме, потому что не хотела возвращаться туда одна.

Через час мы стояли у старого дома. Я вставила новый ключ в замок, но не повернула его сразу. Дедушкина записка лежала у меня в кармане рядом со свистком.

— Ну что, командир? — спросил водитель эвакуатора, который помогал вывезти из мастерской отца его инструменты. — Входим?

Я посмотрела на дверную раму, на детскую царапину, на следы чужих рук возле замка.

Потом достала свисток и поднесла его к губам.

Тонкий звук разнёсся по пустой ферме, ударился о стены и вернулся из глубины дома — туда, где под лестницей когда-то пряталась маленькая девочка.

Из комнаты дедушки отозвался Нокс, а на крыльце Эллен тихо сказала:

— Он бы улыбнулся, услышав этот сигнал.

Оцените статью