ЧАСТЬ 4 — Мою беременную дочь нашли избитой у остановки, а после моего звонка у ворот особняка побледнела свекровь

ЧАСТЬ 4

Я бросилась к машине, а Томас сел рядом, прижимая бухгалтерскую книгу к груди.

— Ехать через главный вход? — спросил он.

— Нет. Через служебный двор. Там меньше людей.

Дождь снова хлестал по стеклу. Но теперь я замечала каждую деталь: красный свет светофора, мокрые ветви над дорогой, белую повязку на руке Томаса. Он всё время смотрел на книгу.

— Если они заберут её, всё закончено?

— Нет, — ответила я. — Но я хочу понять, почему Эвелин сказала про мой звонок.

Он повернулся ко мне.

— Вы ведь не просто мать Хлои, правда?

Я промолчала.

В больнице у служебного входа нас встретила медсестра Линда. Её лицо было серым от усталости.

— Гаррет запер дверь палаты изнутри, — сказала она. — Эвелин стоит в коридоре и утверждает, что он законный опекун.

— Где доктор Миллер?

— Пытается попасть внутрь.

Из-за двери донёсся голос Гаррета.

— Хлоя ничего не подпишет, потому что она без сознания. Но её мать подпишет всё, если увидит, что будет дальше.

Я толкнула дверь.

Гаррет стоял у кровати Хлои. В одной руке он держал папку, в другой — ножницы, которыми перерезал тонкую ленту на аппарате контроля дыхания. Монитор тревожно запищал.

— Уберите ножницы, — сказала я.

— Вы пришли как раз вовремя. Вот согласие на перевод Хлои в клинику Харрингтонов. Подпишете — и она получит лечение.

— В клинику, где её объявят невменяемой?

Его лицо дёрнулось.

— Вы слишком много возомнили о себе.

Я посмотрела на Хлою. Её пальцы лежали поверх простыни, неподвижные, но один ноготь дрогнул.

— Гаррет, отойди от аппарата.

— Или что?

— Или я расскажу, почему вы так торопитесь вывезти её отсюда.

Он рассмеялся.

— Потому что она носит моего ребёнка.

— Нет. Потому что ребёнок — единственная причина, по которой вы ещё не потеряли наследство.

В дверь вошли доктор Миллер, Линда и двое сотрудников службы безопасности. За ними появилась Эвелин. Она уже не выглядела безупречно: тушь растеклась под глазами, а серебряный браслет цеплялся за рукав.

— Не слушайте её, — резко сказала Эвелин. — Эта женщина одержима местью.

— Да, — ответила я. — Я одержима тем, чтобы моя дочь осталась жива.

Гаррет поднял папку.

— Здесь её подпись. Она согласилась передать ребёнка семье Харрингтонов.

Томас вошёл следом и положил бухгалтерскую книгу на стол.

— Подпись поддельная. Я видел, как Эвелин заставляла секретаря переписывать документы.

Эвелин бросилась к нему.

— Ты неблагодарный старик! Я оплачивала лечение твоей жены!

— И поэтому вы решили, что я буду молчать, пока ваша семья убивает беременную женщину?

Эвелин замерла. Она сама произнесла это слово. Не «ссорится». Не «наказывает». Убивает.

Доктор Миллер поднял взгляд.

— В палате ведётся наблюдение, — сказал он. — Все ваши действия зафиксированы в медицинском журнале. А попытка отключить аппарат уже записана как вмешательство в лечение.

Гаррет отступил от кровати.

— Вы ничего не докажете.

— Докажем, — сказала я. — Но не только благодаря Томасу.

Я достала из сумки папку, которую хранила с тех пор, как Хлоя была маленькой.

На первой странице стояло моё прежнее имя — Саманта Рид, инспектор отдела по расследованию поджогов и преступлений против собственности. Двадцать лет я работала там, где люди пытались спрятать правду за обугленными стенами. Я знала, как выглядят поддельные подписи, как исчезают записи и как виновный выдаёт себя, когда считает, что все вокруг напуганы.

Но самое важное лежало дальше.

После звонка из больницы я связалась не с полицией. Я позвонила бывшей начальнице, Марте Вейл, которая теперь возглавляла независимую службу защиты свидетелей. Она приехала ночью и успела оформить охрану для Томаса и его жены.

— Вы думали, я стояла у ваших ворот ради мести, — сказала я Гаррету. — На самом деле я стояла там, чтобы понять, что вы сделаете, когда решите, что вам уже нечего терять.

Он побледнел.

— У вас нет права устраивать ловушку.

— А у вас не было права бить мою дочь.

Эвелин схватила Гаррета за рукав.

— Подпиши бумаги и скажи, что это была случайность. Мы всё ещё можем сохранить дом.

Он резко оттолкнул её.

— Дом? Ты обещала, что ребёнок станет моим наследником!

— Он и станет, если ты не разрушишь всё своими руками!

В коридоре повисло тяжёлое молчание. Даже Линда перестала дышать.

Гаррет понял, что сказал лишнее, слишком поздно.

Через час Хлою перевели в отдельную палату. Охрана не пускала Харрингтонов к ней. Доктор Миллер сообщил, что сердцебиение ребёнка выровнялось, а Хлоя начала реагировать на голос.

Я сидела у кровати и держала её ладонь.

— Мама, — едва слышно сказала Хлоя.

Я наклонилась к ней.

— Я здесь.

— Ты… не подожгла?

Я посмотрела на её разбитые губы.

— Нет. Ты оставила мне другую дорогу.

Томас вошёл тихо. В руках он держал медный колокольчик с её браслета, который полицейские нашли у остановки и вернули ему, пока меня не было.

— Она просила передать, — сказал он.

Я прикрепила колокольчик к поручню кровати. Он звякнул, когда Хлоя пошевелила пальцами.

Гаррета и Эвелин увезли не из-за моей канистры и не из-за угроз. Их погубили собственные бумаги, жадность и несколько фраз, сказанных при свидетеле. Дом они пытались сохранить ради наследства, но после раскрытия счетов кредиторы забрали его раньше, чем семья успела собрать вещи. Эвелин пришлось продать серебряный сервиз, из-за которого началось избиение, чтобы оплатить лечение Томасовой жены. Она сама принесла деньги в клинику и впервые ждала в коридоре, пока её не заставят войти.

Томас не простил её. Но взял деньги.

— Не для неё, — сказал он мне. — Для Маргарет.

Я кивнула.

Хлоя провела в больнице ещё много тяжёлых дней. Она не сразу смогла говорить и долго боялась звона металлических предметов. Но каждый раз, когда медсестра приносила поднос, Хлоя смотрела на маленький медный колокольчик и заставляла себя дышать ровнее.

Однажды утром доктор Миллер показал мне снимок ребёнка. Сердце билось чётко.

— Он упрямый, — сказал врач.

— Весь в мать, — ответила я.

Хлоя услышала и улыбнулась.

— Мама, имя уже придумала?

Я посмотрела на колокольчик, качавшийся у её кровати.

— Только если ты сама выберешь.

Она коснулась живота и сказала:

— Белл. В честь человека, который не промолчал.

За окном больницы серое утро постепенно становилось светлее, но я не смотрела туда. Я смотрела на Хлою, на её ладонь, лежавшую поверх живота, и на маленький колокольчик, который звенел от каждого движения.

— Слышишь? — прошептала она.

И из-под её пальцев ответил тихий металлический звон.

Оцените статью