ЧАСТЬ 4
Я перечитал сообщение дважды.
Купер зарычал на телефон, будто тоже понял, что праздник закончился не в Аспене, а здесь, в маленьком домике с камином.
— У Брэндона нет доступа, — сказал я.
Марта посмотрела на меня.
— Вы уверены?
Я открыл банковское приложение. Старое разрешение действительно исчезло, но рядом с ним оставался один активный пользователь. Имя было скрыто частью цифр.
Элеанор всё ещё не отключилась.
— Дэвид, что происходит?
— Брэндон не просто воспользовался старым разрешением. Кто-то оставил ему действующий доступ.
— Кто?
Я посмотрел на подпись в документе.
— Это мы и узнаем.
Марта быстро позвонила в банк. Я слышал её короткие вопросы, шорох бумаги и щелчки клавиш. За окном снег бился о перила, а Купер ходил вокруг стола, задевая когтями деревянный пол.
Через несколько минут Марта сняла очки.
— Доступ был создан не Брэндоном.
— Тогда кем?
Она повернула ко мне экран.
— Элеанор Миллер.
В трубке стало тихо.
— Я не создавала никакого доступа, — сказала Элеанор.
— Вы подписывали документы у нотариуса месяц назад? — спросила Марта.
— Нет.
Я вспомнил тот вечер. Элеанор приезжала ко мне за коробками со старыми фотографиями. Она стояла у кухонного острова, пока я искал снимки. Потом попросила воспользоваться моим компьютером, чтобы распечатать билеты.
Я тогда не придал этому значения.
Марта открыла журнал входов. Доступ создавался с моего домашнего компьютера в тот самый вечер.
— Она могла поставить электронную подпись? — спросил я.
— Могла, если знала код.
Элеанор резко сказала:
— Дэвид, я брала компьютер на две минуты. Мне нужно было распечатать билеты.
— А код ты знала, потому что он был датой рождения Брэндона.
Она замолчала.
Я не хотел верить, что она участвовала в этом. Даже после всего. Внутри меня ещё жила та женщина, которая когда-то держала младенца Брэндона на руках рядом с новогодней ёлкой.
Но затем Томас прислал фотографию с камеры стойки регистрации. На ней Элеанор стояла в ноябре перед сотрудником курорта, а рядом был Брэндон. Между ними лежала папка с моим именем.
— Зачем вы ездили туда заранее? — спросил я.
Элеанор ответила не сразу.
— Брэндон задолжал деньги. Он вложился в дело, которое провалилось. Если бы кредиторы узнали, всё бы закончилось плохо. Он сказал, что тебе проще оплатить ещё один праздник, чем узнать правду.
Брэндон закричал в трубку:
— Мама, не надо!
Но было поздно.
— Ты подделала мою подпись? — спросил я.
— Я думала, что возвращу всё после продажи квартиры.
— Какой квартиры?
Марта подняла глаза от бумаг.
— Вот это и есть второй вопрос.
Она достала из коробки выписку из реестра.
Квартира Элеанор уже была заложена. Причём залог оформлялся под поручительство, подписанное моим именем.
У меня подкосились ноги.
— Они хотели не только рождественский дом, — сказала Марта. — Они собирались покрыть вашими средствами долги Брэндона.
Элеанор заплакала.
— Я боялась, что он сядет в тюрьму.
— А я должен был потерять всё, чтобы он не столкнулся с последствиями?
— Ты его отец.
— Именно поэтому я пятнадцать лет помогал. Но помощь, о которой меня не просили, превратилась в право распоряжаться моей жизнью.
На следующий день мы встретились в банке. Не в зале суда, не у адвоката — в маленькой переговорной с пластиковым кувшином воды и календарём на стене.
Брэндон выглядел моложе своих лет. Он не спал всю ночь. Элеанор держала в руках салфетку и всё время складывала её вчетверо.
— Я отменю все разрешения, — сказал я. — Деньги, которые уже вернули, пойдут в фонд. Долг курорту оплатит тот, кто его подписал.
— У меня нет таких денег, — прошептал Брэндон.
— Поэтому я предложу тебе работу.
Он поднял глаза.
Я управлял небольшой мастерской по ремонту мебели. Брэндон когда-то умел работать руками, но бросил это, решив, что заслуживает более лёгкой жизни.
— Ты будешь получать зарплату, — продолжил я. — Часть пойдёт на долг. Не из моего счёта. Из твоей зарплаты.
— А если я откажусь?
— Тогда ты впервые сам решишь, что делать.
Элеанор вытерла лицо.
— А со мной что?
Я положил перед ней копию документа с поддельной подписью.
— Ты расскажешь банку всё, что произошло. Не чтобы спасти меня. Чтобы перестать прикрывать сына ложью.
Она кивнула, хотя руки у неё дрожали.
Я не простил их в тот день.
Но и не уничтожил их.
Я настоял, чтобы Элеанор продала машину и погасила часть залога. Брэндон подписал новый договор уже собственноручно. Томас снял с меня все обязательства по курорту, а возвращённые деньги действительно ушли в фонд зимнего жилья.
Вечером я приехал в Аспен один раз — не за ними, а за коробками, которые они оставили у стойки.
Там лежали мои старые подарки, приготовленные для детей. Натали нашла меня у выхода.
— Папа, я не знала, что они сделали.
— Но ты знала, что я всё оплачиваю.
Она опустила глаза.
— Я думала, ты сам этого хочешь.
— Я тоже так думал.
Она осторожно протянула мне маленькую коробку.
— Это тебе. Я купила её ещё до всего.
Внутри лежала простая деревянная пряжка для ошейника Купера. На ней была выжжена надпись: «Домой вместе».
Я сжал её в ладони.
— Спасибо.
— Ты всё равно приедешь на Рождество в следующем году?
Я посмотрел на стеклянные двери, за которыми Томас раздавал оставшимся гостям новые ключи от номеров. Вокруг пахло елью, горячим шоколадом и мокрой шерстью.
— Приеду, если меня пригласят, — ответил я. — И если каждый принесёт хотя бы одно блюдо.
Натали улыбнулась сквозь слёзы.
— Я испеку пирог.
— Только не называй его праздничным требованием.
Она засмеялась. Неловко, но искренне.
Позже я вернулся в Вермонт. Купер встретил меня у крыльца и сразу сунул нос в коробку. Я пристегнул новую пряжку к его ошейнику и увидел, как на дереве блеснула выжженная надпись.
Телефон снова зазвонил.
На экране было имя Брэндона.
Я ответил.
— Папа, — сказал он, — завтра я выйду в мастерскую. И… я сам позвоню Томасу.
— Хорошо.
— Я не знаю, с чего начать.
Я посмотрел на ошейник Купера, на следы снега у крыльца и на список расходов, который теперь впервые был написан не для чужого праздника.
— Начни с того, что назовёшь вещи своими именами.
В трубке послышалось его тяжёлое дыхание.
— А потом?
Я провёл пальцем по выжженным словам.
— Потом принесёшь пирог.
Купер поднял голову, и деревянная пряжка тихо стукнула о его миску — единственный праздничный звон, который я хотел слышать.
Пропустили начало?




