ЧАСТЬ 4 — Врачи оставили моим детям десять дней, но незнакомка у ворот показала украшение — и мой начальник охраны побледнел

ЧАСТЬ 4

— Лоусон, донорская группа совпала. Но в больнице, где проводят пересадку, только одно место. Спасти смогут одного ребёнка…

Елена произнесла это почти беззвучно.

Я услышал каждую букву.

За стеклом Блайт держала ладонь на щеке Джона. Он спал, не зная, что взрослые снова превратили его жизнь в расчёт.

— Нет, — сказал я.

Доктор Норрис быстро покачал головой.

— Одного места недостаточно для двоих одновременно. Но это не значит, что второй ребёнок обречён.

— Сколько времени?

— После первой пересадки — несколько часов до подготовки следующего аппарата. Если клиника согласится перенести операцию ночью, шанс будет у обоих.

— Тогда звоните.

Норрис уже набирал номер, а Прескотт зажал Маркусу руки за спиной. Отец не сопротивлялся. Он смотрел не на меня, а на медицинскую папку, словно там всё ещё лежала его власть.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал он.

— Я понимаю, что мои дети могут умереть.

— Если они выживут, доверительный фонд перейдёт им. Ты потеряешь компанию.

Я посмотрел на него.

— Ты всё ещё думаешь, что речь о компании?

Маркус усмехнулся, но улыбка вышла кривой.

— Женевьев тоже так думала. Она считала, что деньги можно отдать детям и этим исправить всё, что сделала наша семья.

Елена резко повернулась к нему.

— Не смей говорить о ней так.

— Она сама выбрала этот путь, — сказал Маркус. — Я лишь пытался защитить фамилию.

— Ты отправил меня в закрытую клинику, — ответила Елена. — Ты купил врачей и спрятал мои анализы. Это не защита.

— Если бы ты стала донором, все узнали бы, что твой отец бросил твою мать и сделал вид, будто тебя не существует.

Елена побледнела, но не отступила.

— Пусть бы узнали.

Я понял, чего Маркус боялся на самом деле. Не смерти детей. Не скандала. Он боялся, что рядом с фамилией Мерсер появится имя женщины, которую семья вычеркнула, потому что ей не досталось ни денег, ни правильной крови.

В коридоре зазвонил телефон.

Норрис ответил и включил громкую связь.

— Клиника согласна, — сказала женщина на другом конце. — Но первый пациент должен быть доставлен в течение сорока минут.

— Джона, — сказал я.

Блайт услышала и приоткрыла глаза.

— Папа, а Джона поедет первым?

Я вошёл в палату.

— Да.

— А я?

У меня перехватило дыхание.

— Ты поедешь следом.

— Ты вернёшься?

Я сел между их кроватями и взял их за руки. У Джона пальцы были ледяными, у Блайт — горячими.

— Я буду рядом с каждым из вас.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Елена стояла у двери и смотрела на детей. Я видел, как она сжимает ладонь, где ещё недавно лежал медальон.

— У меня есть ещё одна вещь, — сказала она.

Она достала из кармана сложенный лист.

— Женевьев написала его за два дня до смерти. Я не отдавала, потому что боялась, что Маркус найдёт меня раньше.

Я развернул бумагу.

«Лоусон, если Елена придёт, не спрашивай, почему я скрывала её. Я боялась не её прошлого. Я боялась, что моя семья уничтожит её так же, как уничтожила всех, кто говорил правду. Доверься ей. Она спасёт детей, даже если ты не сможешь простить меня».

Буквы расплылись перед глазами.

— Она знала? — спросил я.

— Знала, что болезнь может передаться детям, — ответил Норрис. — Но не знала, как быстро всё произойдёт. Она пыталась подготовить лечение и одновременно вывести Елену из-под контроля Маркуса.

— Почему она не рассказала мне?

Елена посмотрела прямо на меня.

— Потому что в тот момент ваш отец уже следил за каждым её разговором. Она боялась, что, если расскажет, он ударит по тебе и детям сразу.

Из палаты вынесли Джона. Колёса каталка дребезжали на стыках мраморного пола. Его плюшевый медведь лежал у подбородка, и маленькая лапа игрушки цеплялась за край простыни.

— Папа, — позвал Джона.

Я наклонился к нему.

— Я здесь.

— Не забудь Блайт.

Я сжал его ладонь.

— Никогда.

Машины ждали у главного входа. Дождь бил по бронестеклу, охранники открывали ворота. Маркус оставался в коридоре под присмотром Прескотта, но перед отъездом я остановился рядом с ним.

— Ты хотел, чтобы доверительный фонд перешёл под твой контроль?

— Я хотел сохранить то, что построил твой дед.

— Нет. Ты хотел, чтобы фамилия пережила детей.

Он не ответил.

Я передал Прескотту папку.

— Отправь копии всем членам совета, Норрису и журналистам. Если со мной или детьми что-то случится, документы должны выйти наружу.

Прескотт кивнул.

Маркус дёрнулся.

— Лоусон, ты уничтожишь семью.

Я посмотрел на медальон в руке Елены.

— Семью уничтожила не правда.

Мы погрузили Джона в машину. Блайт осталась в палате, пока врачи готовили её к перевозке. Елена села рядом со мной, не выпуская из рук медицинский браслет.

На полпути Норрис позвонил.

— Первый аппарат готов. Но есть осложнение.

Я закрыл глаза.

— Говорите.

— Для второго ребёнка понадобится дополнительный донорский материал. Елена может отдать больше, чем планировалось. Это опасно для неё.

Я повернулся к ней.

— Нет.

Елена услышала всё.

— Да.

— Вы можете не пережить процедуру.

— Ваши дети тоже могут не пережить ночь.

— Я не позволю вам умереть ради них.

Елена посмотрела на меня устало, но спокойно.

— Женевьев уже умерла, пытаясь дать им шанс. Я не позволю её страху оказаться сильнее её любви.

В клинике Джона увезли первым. Блайт держала меня за рукав, пока двери операционной не закрылись.

— Расскажи мне о маме, — попросила она.

Я сел рядом с ней на узкую больничную кровать.

— Она смеялась так громко, что однажды напугала лошадь во дворе.

— Она умела ездить верхом?

— Нет. Но делала вид, что умела.

Блайт улыбнулась.

Через час Елену повели в операционную. Она остановилась у двери и протянула мне медальон.

— Возьмите.

— Это ваше.

— Нет. Женевьев оставила его вам.

Я закрыл цепочку в ладони.

— Я похоронил её с ним.

— Я знаю. Я достала его не для себя. Она просила вернуть, когда вы будете готовы услышать правду.

— А вы?

— А я хочу, чтобы дети называли меня Еленой. Не тётей, не спасительницей. Просто Еленой.

Я кивнул.

— Они будут.

За дверями операционной загорелись красные лампы. Маркуса увезли из усадьбы в комнату ожидания под охраной, но не ради наказания. Его последним условием было увидеть детей, если они выживут. Я не знал, смогу ли когда-нибудь простить его. Знал только, что дети не должны наследовать его ненависть.

Утром врачи вынесли первый результат.

— Джона стабилен, — сказал Норрис.

Я прижал ладонь ко рту.

Через несколько часов вывезли Блайт. Елена появилась последней, бледная, с трубкой у руки, но живая.

Блайт открыла глаза и прошептала:

— Елена, ты правда знала маму?

Елена улыбнулась.

— Я была её сестрой.

Джона, ещё слабый, повернул голову к ней.

— Тогда ты можешь рассказать, какой она была до того, как стала нашей мамой?

Елена посмотрела на меня.

Я достал из кармана медальон и положил его на столик между их кроватями.

— Рассказывай, — сказал я.

Она взяла медальон, и маленький синий камень поймал свет больничной лампы.

— Ваша мама однажды украла у меня пирог и обвинила в этом собаку.

Блайт засмеялась первой.

Джона засмеялся следом.

А я слушал этот смех, пока за стеклом врачи меняли капельницы, а на столе между моими детьми лежала вещь, которая пережила могилу, ложь и две операции.

— Она всё-таки вернулась к нам, папа, — прошептал Джона.

Я посмотрел на медальон и ответил:

— Нет, сынок. Она никогда не уходила.

Оцените статью