ЧАСТЬ 4
— Лоусон, донорская группа совпала. Но в больнице, где проводят пересадку, только одно место. Спасти смогут одного ребёнка…
Елена произнесла это почти беззвучно.
Я услышал каждую букву.
За стеклом Блайт держала ладонь на щеке Джона. Он спал, не зная, что взрослые снова превратили его жизнь в расчёт.
— Нет, — сказал я.
Доктор Норрис быстро покачал головой.
— Одного места недостаточно для двоих одновременно. Но это не значит, что второй ребёнок обречён.
— Сколько времени?
— После первой пересадки — несколько часов до подготовки следующего аппарата. Если клиника согласится перенести операцию ночью, шанс будет у обоих.
— Тогда звоните.
Норрис уже набирал номер, а Прескотт зажал Маркусу руки за спиной. Отец не сопротивлялся. Он смотрел не на меня, а на медицинскую папку, словно там всё ещё лежала его власть.
— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал он.
— Я понимаю, что мои дети могут умереть.
— Если они выживут, доверительный фонд перейдёт им. Ты потеряешь компанию.
Я посмотрел на него.
— Ты всё ещё думаешь, что речь о компании?
Маркус усмехнулся, но улыбка вышла кривой.
— Женевьев тоже так думала. Она считала, что деньги можно отдать детям и этим исправить всё, что сделала наша семья.
Елена резко повернулась к нему.
— Не смей говорить о ней так.
— Она сама выбрала этот путь, — сказал Маркус. — Я лишь пытался защитить фамилию.
— Ты отправил меня в закрытую клинику, — ответила Елена. — Ты купил врачей и спрятал мои анализы. Это не защита.
— Если бы ты стала донором, все узнали бы, что твой отец бросил твою мать и сделал вид, будто тебя не существует.
Елена побледнела, но не отступила.
— Пусть бы узнали.
Я понял, чего Маркус боялся на самом деле. Не смерти детей. Не скандала. Он боялся, что рядом с фамилией Мерсер появится имя женщины, которую семья вычеркнула, потому что ей не досталось ни денег, ни правильной крови.
В коридоре зазвонил телефон.
Норрис ответил и включил громкую связь.
— Клиника согласна, — сказала женщина на другом конце. — Но первый пациент должен быть доставлен в течение сорока минут.
— Джона, — сказал я.
Блайт услышала и приоткрыла глаза.
— Папа, а Джона поедет первым?
Я вошёл в палату.
— Да.
— А я?
У меня перехватило дыхание.
— Ты поедешь следом.
— Ты вернёшься?
Я сел между их кроватями и взял их за руки. У Джона пальцы были ледяными, у Блайт — горячими.
— Я буду рядом с каждым из вас.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Елена стояла у двери и смотрела на детей. Я видел, как она сжимает ладонь, где ещё недавно лежал медальон.
— У меня есть ещё одна вещь, — сказала она.
Она достала из кармана сложенный лист.
— Женевьев написала его за два дня до смерти. Я не отдавала, потому что боялась, что Маркус найдёт меня раньше.
Я развернул бумагу.
«Лоусон, если Елена придёт, не спрашивай, почему я скрывала её. Я боялась не её прошлого. Я боялась, что моя семья уничтожит её так же, как уничтожила всех, кто говорил правду. Доверься ей. Она спасёт детей, даже если ты не сможешь простить меня».
Буквы расплылись перед глазами.
— Она знала? — спросил я.
— Знала, что болезнь может передаться детям, — ответил Норрис. — Но не знала, как быстро всё произойдёт. Она пыталась подготовить лечение и одновременно вывести Елену из-под контроля Маркуса.
— Почему она не рассказала мне?
Елена посмотрела прямо на меня.
— Потому что в тот момент ваш отец уже следил за каждым её разговором. Она боялась, что, если расскажет, он ударит по тебе и детям сразу.
Из палаты вынесли Джона. Колёса каталка дребезжали на стыках мраморного пола. Его плюшевый медведь лежал у подбородка, и маленькая лапа игрушки цеплялась за край простыни.
— Папа, — позвал Джона.
Я наклонился к нему.
— Я здесь.
— Не забудь Блайт.
Я сжал его ладонь.
— Никогда.
Машины ждали у главного входа. Дождь бил по бронестеклу, охранники открывали ворота. Маркус оставался в коридоре под присмотром Прескотта, но перед отъездом я остановился рядом с ним.
— Ты хотел, чтобы доверительный фонд перешёл под твой контроль?
— Я хотел сохранить то, что построил твой дед.
— Нет. Ты хотел, чтобы фамилия пережила детей.
Он не ответил.
Я передал Прескотту папку.
— Отправь копии всем членам совета, Норрису и журналистам. Если со мной или детьми что-то случится, документы должны выйти наружу.
Прескотт кивнул.
Маркус дёрнулся.
— Лоусон, ты уничтожишь семью.
Я посмотрел на медальон в руке Елены.
— Семью уничтожила не правда.
Мы погрузили Джона в машину. Блайт осталась в палате, пока врачи готовили её к перевозке. Елена села рядом со мной, не выпуская из рук медицинский браслет.
На полпути Норрис позвонил.
— Первый аппарат готов. Но есть осложнение.
Я закрыл глаза.
— Говорите.
— Для второго ребёнка понадобится дополнительный донорский материал. Елена может отдать больше, чем планировалось. Это опасно для неё.
Я повернулся к ней.
— Нет.
Елена услышала всё.
— Да.
— Вы можете не пережить процедуру.
— Ваши дети тоже могут не пережить ночь.
— Я не позволю вам умереть ради них.
Елена посмотрела на меня устало, но спокойно.
— Женевьев уже умерла, пытаясь дать им шанс. Я не позволю её страху оказаться сильнее её любви.
В клинике Джона увезли первым. Блайт держала меня за рукав, пока двери операционной не закрылись.
— Расскажи мне о маме, — попросила она.
Я сел рядом с ней на узкую больничную кровать.
— Она смеялась так громко, что однажды напугала лошадь во дворе.
— Она умела ездить верхом?
— Нет. Но делала вид, что умела.
Блайт улыбнулась.
Через час Елену повели в операционную. Она остановилась у двери и протянула мне медальон.
— Возьмите.
— Это ваше.
— Нет. Женевьев оставила его вам.
Я закрыл цепочку в ладони.
— Я похоронил её с ним.
— Я знаю. Я достала его не для себя. Она просила вернуть, когда вы будете готовы услышать правду.
— А вы?
— А я хочу, чтобы дети называли меня Еленой. Не тётей, не спасительницей. Просто Еленой.
Я кивнул.
— Они будут.
За дверями операционной загорелись красные лампы. Маркуса увезли из усадьбы в комнату ожидания под охраной, но не ради наказания. Его последним условием было увидеть детей, если они выживут. Я не знал, смогу ли когда-нибудь простить его. Знал только, что дети не должны наследовать его ненависть.
Утром врачи вынесли первый результат.
— Джона стабилен, — сказал Норрис.
Я прижал ладонь ко рту.
Через несколько часов вывезли Блайт. Елена появилась последней, бледная, с трубкой у руки, но живая.
Блайт открыла глаза и прошептала:
— Елена, ты правда знала маму?
Елена улыбнулась.
— Я была её сестрой.
Джона, ещё слабый, повернул голову к ней.
— Тогда ты можешь рассказать, какой она была до того, как стала нашей мамой?
Елена посмотрела на меня.
Я достал из кармана медальон и положил его на столик между их кроватями.
— Рассказывай, — сказал я.
Она взяла медальон, и маленький синий камень поймал свет больничной лампы.
— Ваша мама однажды украла у меня пирог и обвинила в этом собаку.
Блайт засмеялась первой.
Джона засмеялся следом.
А я слушал этот смех, пока за стеклом врачи меняли капельницы, а на столе между моими детьми лежала вещь, которая пережила могилу, ложь и две операции.
— Она всё-таки вернулась к нам, папа, — прошептал Джона.
Я посмотрел на медальон и ответил:
— Нет, сынок. Она никогда не уходила.
Пропустили начало?




