ЧАСТЬ 4
…Я вспомнил красную папку не в сейфе, а на дне шкафа в кабинете, под запасными картриджами для принтера.
Она появилась там три года назад.
Тогда отец Эмили умер, оставив ей долю в нашей компании. Эмили не хотела вмешиваться в управление и передала мне право голоса, потому что верила мне больше, чем собственному брату. В красной папке лежал оригинал этого соглашения.
Если папка исчезла, значит, кто-то забрал не просто бумаги.
Он забрал возможность Эмили остановить захват компании.
— Томас, — сказал я.
Патриция кивнула.
— Он пришёл к вам домой ночью?
— У него был код от ворот, — ответил я. — Я сам дал его всем руководителям, когда мы делали ремонт.
Нолан сжал свой фиксатор.
— Он не просто забрал папку. Он пытался убедить Эмили подписать отказ от доли.
— Где она была?
— В гараже, — сказал Нолан. — Я приехал слишком поздно. Увидел только, как она садится в машину. Она сказала, что едет к Патриции.
— А папка?
Нолан посмотрел на меня.
— Эмили отдала её мне.
Он достал из внутреннего кармана пальто тонкий пластиковый пакет. Внутри лежала красная папка, исцарапанная по краю. На обложке виднелась тёмная полоса, будто кто-то провёл по ней грязным пальцем.
Я прикоснулся к застёжке и сразу отдёрнул руку.
— Почему она не передала её Патриции?
— Потому что хотела проверить вас, — ответил Нолан.
Мне стало больнее, чем от любого обвинения.
— Проверить?
Патриция открыла папку. Внутри лежало соглашение Эмили, несколько банковских писем и лист, которого я никогда не видел.
Это было распоряжение о передаче её доли не мне и не Томасу, а благотворительному фонду, который оплачивал лечение женщин после тяжёлых беременностей.
— Она собиралась отказаться от всего? — спросил я.
— От денег, которые считала испорченными, — сказала Патриция. — Но только если компания останется независимой. Эмили хотела сохранить рабочие места и оплатить лечение сотрудниц. А Томас хотел продать всё одному холдингу.
Я вспомнил, как Эмили несколько раз говорила, что ей страшно за компанию. Я отвечал, что она преувеличивает. В это время я покупал Ванессе браслеты и списывал их как подарки инвесторам.
В девять сорок мы приехали в конференц-зал. За длинным столом уже сидели акционеры. Томас стоял возле экрана, в безупречном костюме, и улыбался так, будто утро принадлежало ему.
— Джейк, — сказал он. — Хорошо, что ты пришёл. Подтвердишь, что все переводы были частью моей стратегии.
— Нет.
Улыбка исчезла.
— Ты не понимаешь, что делаешь.
— Я понимаю, что подписывал бумаги, не читая их. И понимаю, что ты этим воспользовался.
Томас резко повернулся к остальным.
— У него семейный кризис. Он не в состоянии принимать решения.
— Зато в состоянии говорить, — раздался голос от двери.
Эмили вошла медленно, придерживая ладонью живот. На ней было тёмно-зелёное платье и плоские туфли. Она выглядела уставшей, но не сломленной.
У меня перехватило дыхание.
— Эмили…
— Не подходи, Джейк. Пока не надо.
Томас отступил к экрану.
— Ты нарушаешь договорённость.
— Нет, Томас. Я выполняю свою часть. Пришла лично отозвать передачу доли.
Он побледнел.
— Ты не можешь. Оригинал у меня.
Нолан положил красную папку на стол.
— Ошибаешься.
В зале зашевелились. Томас бросился к папке, но Патриция накрыла её ладонью.
— Ещё шаг, и все увидят, как вы пытались уничтожить документ, — сказала она.
Томас застыл. Затем его лицо исказилось.
— Ты думаешь, она будет с тобой, Джейк? Она уже знает, что ты сделал. Я показал ей счета Ванессы. Я показал, как ты подписывал всё, что я подсовывал.
— Она знает, — ответил я.
— И всё равно пришла? Тогда ты для неё ещё полезнее, чем я.
Эмили посмотрела на него.
— Вот почему ты проиграл. Ты считаешь, что люди бывают только инструментами.
Томас рванулся к папке и схватил один лист. Бумага порвалась у него в руках. За столом поднялся шум.
— Ты уничтожил официальный документ, — спокойно сказала Патриция.
Он бросил обрывки на пол.
— У меня есть копия!
— Копия лежит в банке, — ответила она. — А ещё две отправлены акционерам сегодня утром.
Томас оглядел зал и понял, что никто не смотрит на него с прежним уважением.
Он хотел компанию.
Он потерял даже возможность продать её.
Акционеры проголосовали за независимое управление и временно сняли Томаса с должности. Полиция приехала позже, потому что банк уже передал документы о мошенничестве. Я не просил их об этом. Но и не стал мешать.
В коридоре Эмили остановилась у автомата с водой. Её пальцы дрожали.
— Ты в порядке? — спросил я.
— Нет. Но Харпер толкается.
Я улыбнулся, и от этого стало почти больно.
— Можно мне узнать?
Она положила мою ладонь себе на живот, но не отпустила её своей рукой.
Под моей ладонью шевельнулась дочь.
— Я не заберу у тебя ребёнка, — сказала Эмили. — Но брак нельзя вернуть одной подписью.
— Я знаю.
— Ты должен рассказать акционерам всё. Про Ванессу. Про деньги. Про то, что подписывал, не читая.
— Расскажу.
— И продашь дом.
Я посмотрел на неё.
— Дом?
— Я не хочу растить Харпер там, где ты годами прятал ложь за красивой мебелью. Деньги пойдут в фонд. Все до последнего доллара.
Раньше я бы спорил. В тот день я только кивнул.
Через неделю я пришёл в офис и выступил перед сотрудниками. Рассказал о переводах, о своей подписи, о том, как позволил Томасу управлять моей жадностью и невнимательностью. Никто не аплодировал. Это было честно.
Ванесса исчезла из моей жизни сразу, как только перестали работать корпоративные карты. Она прислала одно письмо, но я не открыл его. Не потому, что стал сильнее. Просто там больше не было ничего, что я хотел бы купить.
Томас признал вину перед акционерами, чтобы избежать более тяжёлых обвинений, и вернул часть денег. Остальное продали из его имущества. Его имя убрали с таблички у входа, а рядом с ним не осталось ни одного человека, которому можно было бы позвонить ночью.
Эмили не вернулась ко мне.
Она сняла небольшую квартиру недалеко от клиники и разрешила мне приходить только по заранее согласованным дням. Я не требовал большего. Каждый раз приносил не цветы, а отчёт о том, что сделал: какой долг погасил, какой перевод вернул, какой разговор выдержал, не прячась за чужой спиной.
Однажды вечером она позвала меня на последний осмотр перед родами. В кабинете пахло спиртом и мятной пастой. На экране двигалось маленькое сердце Харпер.
Врач улыбнулась.
— Она упрямая. Вся в мать.
Эмили посмотрела на меня.
— Нет. Пусть будет в себя.
Я засмеялся, но смех оборвался, потому что понял: это была первая шутка между нами за много недель.
После осмотра Эмили отдала мне деревянные буквы из детской. Они лежали в коробке, обёрнутые чистым полотенцем.
— Зачем ты их сохранила? — спросил я.
— Потому что Харпер всё равно должна увидеть своё имя. Но не в твоём доме.
Я провёл пальцем по букве «Р».
— Где ты хочешь повесить их?
Эмили посмотрела на меня серьёзно.
— В комнате фонда. Там будет уголок для матерей, которым некуда идти.
Мы пришли туда вместе через несколько дней. Рабочие ещё красили стены. На полу стояла коробка с детскими кроватками, а у дальней стены висела пустая деревянная планка.
Эмили протянула мне буквы.
— Подними их.
— Вместе?
— Вместе. Только не думай, что это означает.
Я взял молоток. Она держала первую букву, пока я забивал маленький гвоздь. Рука у меня дрожала, и Эмили заметила это.
— Ты боишься?
— Да.
— Чего?
Я посмотрел на имя нашей дочери, собранное на стене из простых деревянных букв.
— Что однажды она спросит, почему её отец чуть не потерял всех, кого любил.
Эмили долго молчала.
Потом положила ладонь на живот.
— Тогда ответь ей правду.
За стеной кто-то включил дрель. Харпер толкнулась, и буква «А» качнулась на свежем гвозде.
Эмили тихо сказала:
— И начни с того, что в ту ночь ты всё-таки пришёл домой слишком поздно.
Пропустили начало?




