ЧАСТЬ 4
Подпись принадлежала не Сойеру.
Её поставила Марина Холт.
В графе «лицо, ответственное за медицинские решения Норы Вейл» стояло её имя. Ниже — дата, сумма ежемесячной выплаты и короткая пометка: «Согласие старшего брата не требуется».
Лука смотрел на экран телефона, не моргая.
— Почему она могла решать за Нору? — спросил он.
Клара ответила раньше Марины:
— Потому что официальным опекуном была служба. Но деньги перечислялись на счёт принимающей семьи. А после каждой смены семьи Марина получала отчёт, который закрывал дело.
Сойер побледнел.
— Вы не имеете права обвинять меня в краже.
— Тогда объясните эту строку, — сказала Клара.
Она развернула документ и ткнула пальцем в таблицу расходов. Там были указаны лекарства, поездки и специальное питание Норы. Рядом с каждой суммой стояли отметки «получено».
— Нора не получала половины этого, — продолжила Клара. — Я видела её палату. Знаю, сколько раз Лука приносил ей еду из автомата.
Сойер рванулся к папке.
Я перехватила его руку.
— Не трогайте документы.
— Вы разрушаете жизнь моей семьи.
— Нет. Я впервые показываю, какой она была.
Марина отступила к стене. Её лицо стало серым, но не от стыда. Она быстро набрала номер и заговорила вполголоса:
— Немедленно отмените перевод Норы. И уничтожьте копию старой анкеты.
В архиве стало тихо.
Клара нажала кнопку громкой связи на своём телефоне. Разговор услышали все.
— Вы сказали уничтожить документ? — спросила она.
Марина замерла.
— Я говорила о черновике.
— В архиве нет черновиков с подписями.
Клара подняла глаза на меня.
— Я отправила копию в совет по защите детей ещё час назад.
Это был поворот, которого я не ожидала. Клара не просто решила заговорить. Она заранее передала всё тем, кто мог остановить перевод Норы.
Лука сжал мою руку.
— Мама, а если её всё равно заберут?
— Тогда мы поедем к ней сейчас.
В десять сорок пять мы вошли в медицинский центр. Коридор освещали белые лампы, на стекле палаты висела бумажная звезда с именем Норы. Девочка лежала под тонким одеялом и держала в руке тот самый ключ с красной эмалью.
Увидев Луку, она попыталась сесть.
— Ты пришёл.
— Я обещал.
— Ты опять не ел?
— Ел.
— Неправда.
Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько усталости, что я отвернулась.
Нора посмотрела на меня.
— Вы мама Луки?
— Да.
— Тогда вы и моя мама?
Вопрос был задан так спокойно, будто она спрашивала, который час. Но Лука сжал губы, чтобы не заплакать.
Я села рядом с кроватью.
— Если ты захочешь, я буду рядом.
Дверь открылась. Вошла доктор Ривз с двумя сотрудниками совета и толстой папкой.
— Операцию перенесли на утро, — сказала она. — Перевод отменён. Нора останется здесь под наблюдением.
— А после операции? — спросил Лука.
Одна из сотрудниц ответила:
— Мы нашли временное решение. Нора может быть размещена в вашем доме, если медицинская служба подтвердит условия.
Лука посмотрел на меня.
— У нас есть свободная комната.
Я подумала о комнате Ани. Там до сих пор стояла книжная полка с наклейкой в виде жёлтой луны. Я годами не могла войти туда без боли.
— Она будет не свободной, — сказала я. — Она будет Нориной.
На следующее утро я подписала документы о временном размещении, а затем вернулась в больницу. Операция длилась два часа и двадцать минут. Лука ходил по коридору, стискивая больничный браслет сестры, пока пластик не нагрелся от его ладони.
Когда доктор Ривз вышла, он шагнул к ней.
— Она жива?
— Жива. И уже сердится на нас за то, что мы так долго ждали.
Лука закрыл лицо руками.
Я обняла его. Он не отстранился.
Через три дня совет отстранил Марину Холт от всех дел. Говард Сойер больше не мог посещать Нору, а его жена сама призналась, что знала о запертом шкафчике. Деньги на лечение вернули на отдельный счёт Норы. Клару восстановили в должности, но она отказалась возвращаться в прежний кабинет.
— Я хочу работать там, где дети могут говорить, — объяснила она.
Лука перестал носить ключ в кармане. Он положил его в ящик рядом с семейными документами, но однажды ночью я нашла его сидящим на полу у этого ящика.
— Ты жалеешь, что рассказал? — спросила я.
— Я жалею, что не рассказал раньше.
— Ты был один.
— Теперь нет.
Он произнёс это без пафоса. Просто констатировал факт.
Нора вернулась домой через неделю после операции. Она долго стояла в дверях комнаты Ани, разглядывая полку с книгами.
— Здесь можно приклеить наклейки? — спросила она.
— Сколько захочешь.
— Даже на стену?
— Особенно на стену.
Лука принёс её сумку и поставил рядом с кроватью. Нора заметила фотографию моих детей на комоде.
— Это ваши дети?
— Да.
— Они красивые.
— Очень.
Она подумала и достала из кармана маленький бумажный квадратик. На нём карандашом был нарисован дом с четырьмя окнами.
— Я сделала для вас, — сказала Нора. — Только у дома пока три человека. Я не знала, считать ли Луку отдельно.
Лука присел рядом с ней.
— Считай.
— А вы?
Я посмотрела на рисунок. Четыре окна. Одно было закрашено жёлтым, другое — зелёным, третье — красным, а четвёртое оставалось белым.
— Четыре человека, — сказала я. — И каждое окно будет вашим.
В тот вечер мы впервые ужинали вместе. Нора раскрошила хлеб по всей скатерти, Лука спорил с ней из-за последнего кусочка рулета, а я поставила перед ними большую миску картофеля, потому что теперь знала: еды должно хватать на всех.
Телефон зазвонил, когда Нора потянулась за соусом. На экране высветился номер совета.
— Это насчёт Маринки? — спросил Лука.
— Нет. Это врач.
Я ответила. Доктор Ривз сказала, что Норе нужно будет ещё долго принимать лекарства, но прогноз хороший.
— Передайте Луке, — попросила она.
Я включила громкую связь.
— Слышишь? — спросила я.
Он кивнул.
Нора подняла руку с больничным браслетом, который Лука оставил ей на память. Браслет был потёрт, буквы почти стёрлись, но имя всё ещё читалось.
Она постучала им по столу и сказала:
— Мам, передай мне хлеб.
Лука замер.
Я передала ей корзинку.
— Держи, дочка.
И красный ключ на связке у Луки тихо звякнул о край стола, пока Нора впервые ела дома.
Пропустили начало?




