ЧАСТЬ 4
Имя было коротким: Виктор Картер.
Мой младший брат.
Я не слышал его голоса семь лет. После смерти Ребекки он однажды позвонил и попросил денег на лечение, а потом исчез, оставив после себя только неоплаченные счета и злость. Маргарет тогда сказала, что Виктор уехал и не хочет иметь со мной ничего общего.
— Он не может быть опекуном Эмили, — сказал я.
Томас поднял папку.
— Может, если Маргарет указала его как временного представителя. Вот его подпись.
Я узнал ее сразу. Виктор всегда писал букву «В» с длинным нижним крючком, будто торопился закончить каждую фразу.
Эмили стояла у стола, сжимая лямку рюкзака.
— Папа, кто это?
— Мой брат.
— Он хочет меня забрать?
Телефон снова зазвонил. На этот раз номер был знакомым.
Виктор.
Я ответил и включил громкую связь.
— Ты нашел документы, — сказал он вместо приветствия.
Маргарет резко повернулась к двери.
— Виктор, молчи.
— Нет, мама. Я слишком долго молчал.
В кабинете стало тесно от одного его голоса.
— Ты подписал бумаги? — спросил я.
— Подписал доверенность на переезд. Но думал, что это временная школа. Мама сказала, что ты отказался от Эмили и хочешь отправить ее в интернат.
— А деньги?
— Я видел только переводы на ее счет. Она сказала, что это ее накопления и что ты разрешил ими распоряжаться.
Маргарет ударила ладонью по столу.
— Я спасала девочку от отца, которому было всё равно!
Эмили вздрогнула.
Я повернулся к матери.
— Если тебе было всё равно, почему ты пять лет меняла мой номер в школе?
Маргарет открыла рот, но Виктор ответил за нее:
— Потому что она боялась, что ты заберешь Эмили, как только узнаешь правду.
— Какую правду?
На линии послышался тяжелый вдох.
— Все деньги ушли не только на дом. Мама платила мои долги. Я подписал бумаги, потому что она сказала: иначе банк заберет ее жилье.
Маргарет закрыла глаза.
Я посмотрел на Эмили. Она услышала достаточно, чтобы понять: ложь была не одной случайностью. Каждый месяц кто-то выбирал собственное спасение вместо ее еды, формы и доверия к отцу.
— Ты знал? — спросил я Виктора.
— Я догадался в прошлом году. Но побоялся сказать. Мама обещала, что продаст дом и вернет всё.
— Она уже внесла деньги за новую квартиру, — сказала Линда.
— Значит, дом она не собиралась продавать, — ответил Виктор.
В 16:20 мы поехали не к Маргарет, а в отделение банка, где хранился счет. Я взял с собой Томаса, Линду и Эмили. Не для спектакля. Мне нужны были люди, которые видели документы своими глазами.
Сотрудница банка разложила перед нами выписки.
— Переводы действительно поступали от вас, господин Картер, — сказала она. — Но получателем была ваша мать. Счет заблокирован до выяснения обстоятельств. Деньги за последний перевод еще можно вернуть.
— А остальное?
— Часть средств ушла на кредит. Часть — на задаток за квартиру. Есть шанс отменить сделку, если продавцу предъявить подтверждение об обмане.
Маргарет приехала через двадцать минут. Она вошла, не снимая пальто, и положила на стол связку ключей.
— Я не крала, — сказала она. — Я растила твою дочь.
— Почему она ела хлеб, если ты получала деньги на продукты?
— Она отказывалась есть дома.
— Она боялась просить.
— Потому что ты сделал ее слабой своими переводами!
Эмили шагнула вперед.
— Я просила тебя купить мне обувь.
Маргарет побледнела.
— Ты сказала, что потеряла деньги.
— Я сказала, что мне нужны деньги на обувь. Ты ответила, что отец не прислал ни цента.
Эмили достала из рюкзака маленький бумажный пакет. Внутри лежала школьная квитанция за бесплатный обед, сложенная вчетверо.
— Я хранила их, потому что думала: вдруг папа когда-нибудь спросит.
Я взял квитанцию и почувствовал, как бумага режет кожу.
Маргарет села.
— Я боялась остаться одна, — сказала она уже тише. — Дом был заложен. Виктор должен был деньги. Я думала, что если ты заберешь Эмили, у меня не останется ничего.
— Поэтому ты сделала так, чтобы она считала меня чужим?
Она посмотрела на внучку.
— Я не хотела, чтобы она голодала.
— Но позволила ей голодать, — ответила Эмили.
Это было самое жесткое, что она произнесла за весь день.
Виктор приехал вечером. Он принес папку с оригиналом договора и положил ее передо мной.
— Я отказался быть представителем, — сказал он. — И написал, что не буду участвовать в переезде.
— Почему сейчас?
Он посмотрел на Эмили.
— Потому что понял: молчание тоже стоит денег. Только платит за него не тот, кто их берет.
Маргарет пришлось отменить договор на квартиру. Банк вернул последний перевод и начал процедуру взыскания средств с ее счета. Я не подал заявление в тот же день. Не потому, что простил. Просто Эмили стояла рядом, и я впервые за много лет спросил, чего хочет она, а не решил за нее.
— Я не хочу, чтобы бабушку посадили, — сказала она. — Но я не хочу жить с ней.
— Так и будет, — ответил я.
Маргарет подняла взгляд.
— Ты заберешь ее в Даллас?
— Если она захочет.
Эмили долго смотрела на меня.
— Я хочу остаться в Денвере. Здесь школа. Здесь мама похоронена. Но жить хочу с тобой.
Я кивнул. Работа могла быть переведена. Квартира — найдена. Самое трудное было не в расстоянии.
Через два дня мы вернулись в школу. Линда выдала Эмили новую форму, оплаченную из возвращенного перевода. Но дочь не стала выбрасывать старую. Она попросила меня пришить разошедшийся шов на рукаве.
— Ты умеешь? — спросила она.
— Нет.
— Тогда научу.
Мы сидели в кабинете труда. На столе лежала форма, рядом — иголка и толстая белая нить. Я делал кривые стежки, а Эмили поправляла их пальцем.
— Папа?
— Да?
— Когда ты уехал, я думала, что больше не нужна тебе.
— А я думал, что помогаю тебе деньгами.
Она посмотрела на шов.
— Деньги не умеют обнимать.
Я протянул руку, и она прижалась ко мне плечом. Не как маленькая девочка, которую нужно удержать. Как дочь, которой слишком долго приходилось держаться самой.
В тот вечер Маргарет пришла к школе. Она не просила вернуть ее в дом и не говорила, что всё исправит. В руках у нее был пакет с документами.
— Это список всех переводов, — сказала она. — Я расписала, куда ушел каждый доллар. И продам машину, чтобы вернуть остальное.
Эмили не ответила сразу.
— Я не готова снова вам доверять.
— Знаю.
— Тогда не просите.
Маргарет кивнула.
— Не буду.
Она отдала папку Линде, а не мне. Это было маленькое движение, но именно оно показало: впервые решение не принадлежало ей.
Когда мы вышли из кабинета, Эмили достала из рюкзака половину булочки, которую так и не съела в тот день. Она положила ее на ладонь и посмотрела на меня.
— Можно купить нормальный ужин?
— Можно купить всё, что тебе захочется.
— Тогда сначала купим две булочки. Одну мне. И одну тому мальчику в красном шарфе.
Я улыбнулся сквозь боль.
— Две.
И в школьной столовой Эмили сама положила две теплые булочки на поднос, а потом сказала: «Папа, садись рядом», будто эти четыре слова были подписью под самым важным документом в моей жизни.
Пропустили начало?




