ЧАСТЬ 4
— Кто вы? — спросила я, прижав телефон к уху.
— Лидия Харпер, управляющая банка. Я отвечала за счёт, который открыл ваш отец. Джеймс передал мне копию распоряжения, но сегодня утром кто-то использовал старую доверенность вашей матери, чтобы вывести остаток средств.
Я посмотрела на мать.
Она держалась за спинку стула. На её запястье блестели часы, которые отец подарил ей на двадцатую годовщину свадьбы.
— Сколько осталось? — спросила я.
— Девятьсот восемьдесят две тысячи. Перевод уже подготовлен, но ещё не завершён. Нужна ваша личная подпись, чтобы его остановить.
Виктория резко подняла голову.
— Мама, ты сказала, что всё уже оплачено.
— Я собиралась вернуть деньги после свадьбы, — прошептала мать.
Ричард горько усмехнулся.
— После свадьбы, на которой я должен был получить доступ к тому, что тебе не принадлежит?
— Ты бы всё равно женился, — сказала Виктория. — Тебе нужна была моя семья, а не я.
— Возможно, — ответил он. — Но я не соглашался жениться на чужой лжи.
Он снял с пальца кольцо и положил его рядом с распиской. Маленький металлический звук оказался громче музыки, которая всё ещё играла у сцены.
Джеймс наклонился ко мне.
— Вы можете остановить перевод прямо сейчас. Но есть ещё одно.
— Что?
— Ваш отец оставил не только деньги.
Он развернул последний лист. В нём говорилось о доле в старой мастерской на окраине города — небольшом семейном предприятии, которое отец когда-то создал с двумя друзьями. Я помнила это место: запах горячего металла, красную дверь, на которой он разрешал мне рисовать мелом. После его смерти мать сказала, что мастерская разорилась.
— Она не разорилась, — сказал Джеймс. — Виктория и Ричард собирались продать её после свадьбы. Покупатель уже перечислил задаток.
— Вы не можете это доказать, — прошипела Виктория.
Джеймс достал из папки договор. Внизу стояли подписи Виктории и Ричарда. Но третья подпись принадлежала моей матери.
Я провела пальцем по бумаге.
— Ты продала место, где отец работал всю жизнь?
Мать закрыла глаза.
— Я хотела дать Виктории то, что ей всегда не хватало.
— А мне что ты хотела дать?
Она посмотрела на Николаса.
— Я думала, ты сильная. Ты всегда была сильной.
— Поэтому меня можно было обокрасть?
Ответа не последовало.
Лидия снова заговорила в телефоне:
— Госпожа Гриффин, мне нужна ваша подпись. И ещё один человек должен подтвердить личность.
Я протянула телефон Джеймсу. Он назвал свои данные, а затем попросил меня расписаться на бланке, который курьер принёс в зал. Рука у меня дрожала, но подпись получилась ровной.
Через минуту Лидия сказала:
— Перевод остановлен.
Виктория опустилась на стул.
— Что теперь будет со свадьбой?
Я посмотрела на белый торт, на таблички с именами, на гостей, которые уже перестали делать вид, будто не слышат.
— Свадьба закончилась, — ответила я.
Ричард кивнул, но не подошёл к Виктории. Он оставил кольцо и вышел из зала один. За ним потянулись его родители. Ни один не попрощался.
Мать осталась сидеть. В её лице не было прежней уверенности.
— Элеонора, я не хотела причинить тебе вред.
— Но ты причинила.
— Я боялась, что Виктория станет никем.
— Поэтому решила, что никем должна стать я?
Она заплакала, но я не обняла её. Не потому, что хотела наказать. Просто между нами лежали годы, расписка и подпись моего отца, которую она прятала от меня.
Джеймс подошёл к Николасу и присел рядом.
— Твой дедушка часто говорил о тебе, — сказал он.
Николас посмотрел на него настороженно.
— Он меня помнил?
— Он оставил для тебя отдельный счёт. И письмо. Но просил отдать его только тогда, когда рядом будет твоя мама.
Мальчик взглянул на меня.
— Ты прочитаешь со мной?
— Конечно.
Мы вышли в маленькую комнату за залом. На столе лежал конверт отца, такой же кремовый, как тот, что Джеймс принёс на свадьбу. Николас осторожно провёл пальцем по краю.
Я открыла письмо.
«Элеонора, если ты читаешь это, значит, я снова опоздал защитить тебя. Не верь тем, кто называет твою доброту слабостью. Ты не обязана делиться своим местом с теми, кто вытолкнул тебя из-за стола».
Николас сглотнул.
— Дедушка был добрый?
Я посмотрела на его маленькое лицо и впервые за весь вечер позволила себе заплакать.
— Он учился им быть.
В дверь постучали. На пороге стояла моя мать. В руках она держала старый ключ на красной деревянной бирке.
— От мастерской, — сказала она. — Я хранила его после продажи. Покупатель забрал только бумаги, но сделка теперь остановлена.
Я не взяла ключ.
— Отдай его Николасу.
Мать сжала губы.
— Ты не простишь меня?
— Я не знаю.
Это была единственная честная фраза, которую я могла ей дать.
Она положила ключ перед сыном и ушла.
Николас поднял его. На красной бирке, выцветшей от времени, всё ещё виднелась надпись отцовской рукой: «Для Элеоноры. Не отдавать тем, кто смеётся».
Мы вернулись в зал за своими вещами. Гости расступались, но никто больше не смеялся. На сцене погас прожектор, а рядом с нетронутым тортом лежало кольцо Ричарда.
Николас спрятал ключ в карман.
— Мам, а мастерская правда наша?
Я посмотрела на него, потом на подпись отца под договором и на красную бирку в его руке.
— Теперь мы узнаем, что там осталось.
Он кивнул и сжал ключ так крепко, будто держал не металл, а чью-то обещанную память.
— Тогда пойдём, мама. Дедушка ждёт.




