ЧАСТЬ 4
Эвелин не успела убрать телефон от уха, как в переговорной зазвонил второй аппарат. Патриция схватила трубку.
— Холлоуэй слушает.
Она молчала несколько секунд, потом посмотрела на меня так, будто увидела не человека, а аварию, которую уже нельзя остановить.
— Говорите медленнее. Где именно?
Я поднялся.
— Что происходит?
Патриция прикрыла микрофон ладонью.
— В клинике есть пациент, зарегистрированный под фамилией Беннетт. Он утверждает, что его дочь Клэр должна была приехать за ним.
— Но её отец умер.
— Это мы и собираемся выяснить.
Через сорок минут мы стояли в приёмном отделении небольшой клиники на окраине города. Пахло антисептиком и мокрой шерстью. За стойкой дежурная медсестра листала журнал, пока Патриция показывала документы.
— Пациент поступил ночью, — сказала медсестра. — После падения на лестнице. Имя Томас Беннетт.
— Он действительно отец Клэр? — спросил я.
Медсестра нахмурилась.
— Он так говорит. Но в документах указано другое имя.
Она повернула журнал к нам. Под строчкой была старая фамилия — Томас Рид.
Эвелин закрыла рот рукой.
— Томас Рид…
— Вы его знаете? — спросил я.
— Это брат моего мужа, — прошептала она. — Он исчез двадцать лет назад.
В палате у окна лежал худой мужчина с перевязанным виском. Он был старше фотографии, которую я видел в мастерской, но глаза оставались теми же — внимательными и тяжёлыми.
Он посмотрел на меня.
— Вы Даниэль?
— Да.
— Клэр не должна была говорить вам обо мне.
— Она сказала, что вы умерли.
— Я позволил ей так думать.
Патриция поставила стул у кровати.
— Почему?
Томас усмехнулся без радости.
— Я задолжал людям, которые не прощают. Уехал, чтобы они не нашли дочь. Клэр выросла у моей сестры и считала меня мёртвым. Семь месяцев назад я вернулся, потому что заболел и понял, что времени осталось мало.
Я почувствовал, как злость уступает место чему-то более тяжёлому.
— Она знала?
— Да. Она не сказала вам, потому что не хотела превращать вашу семью в ещё одну обязанность для вас.
Я хотел возразить, но вспомнил, сколько раз называл её просьбы обязанностями.
Томас продолжил:
— Она просила меня не вмешиваться. Сказала, что сама решит, как уйти. Но вчера вы подписали передачу доли рабочим. Поэтому она решила, что вы наконец сделали хоть что-то не ради контроля.
— Где она сейчас?
Он указал на тумбочку. Там лежала карта озёрного побережья, сложенная вчетверо. На обороте Клэр написала адрес старой лодочной станции.
Мы нашли её вечером. Станция стояла у чёрной воды, среди ржавых подъёмников и запаха смолы. Клэр сидела на деревянном ящике и держала в руках ту самую кружку с треснувшей ручкой.
Она подняла глаза.
— Ты приехал не один.
— Я привёз Эвелин. И новости о твоём отце.
Её лицо дрогнуло.
— Он жив?
— Да. И больше не хочет прятаться.
Клэр закрыла глаза. Кружка тихо стукнула о крышку ящика.
— Я думала, что потеряла его дважды.
— Я тоже думал, что потерял тебя из-за одной ночи.
— Нет, Даниэль. Ты терял меня каждый день. Просто я перестала объяснять это человеку, который не слушал.
Я не стал просить прощения сразу. Это было бы ещё одной попыткой получить от неё облегчение для себя.
— Я подписал документы, — сказал я. — Контрольная доля теперь у работников. Долги закрыты. Компания больше не может использовать их как разменную монету.
Клэр долго смотрела на меня.
— Ты сделал это, чтобы я вернулась?
— Нет. Я сделал это, потому что понял, что именно разрушал.
Она отвела взгляд к воде.
— А женщина из твоей постели?
— Ушла утром. Я не буду оправдываться. Это была моя измена, а не твоя недостача.
— Хорошо, что ты хотя бы это знаешь.
Вдали показались фары. Эвелин вышла из машины и остановилась, не подходя. Рядом с ней сидел Томас, укрытый пледом. Клэр увидела его и встала так резко, что кружка выпала из её рук.
— Папа?
Томас открыл дверцу.
— Прости, девочка.
Она бросилась к нему. Он едва удержался на ногах, но обнял её обеими руками. Клэр плакала молча, уткнувшись в его плечо, а я смотрел на них и понимал: эта встреча не принадлежала мне. Я мог только не испортить её.
Когда они отошли к машине, Клэр вернулась.
— Развод остаётся в силе, — сказала она.
Я кивнул.
— Я знаю.
— Я не обещаю вернуться.
— Я не приехал за обещанием.
Она достала из кармана тонкую латунную пластинку с датой нашей свадьбы и вложила её мне в ладонь.
— Это лежало на папке. Я думала, ты поймёшь раньше.
— Я понял слишком поздно.
— Поздно — не значит бесполезно. Но полезность ещё не делает тебя моим мужем.
Я сжал пластинку, чувствуя острый край на коже.
Через неделю работники мастерской повесили новую вывеску. На ней стояло имя компании Клэр, а ниже — фамилии всех трёх мастеров, которым она вернула зарплаты и право голоса. Моё имя исчезло с фасада, но его не вычеркнули из бухгалтерии: я ежемесячно выплачивал долг, который сам создал.
Томас начал лечение. Эвелин стала его официальным представителем. Маркус ушёл из моей компании и занял место в совете работников — он сказал, что впервые хочет отвечать не передо мной, а перед людьми.
Клэр не вернулась в пентхаус. И я не просил её об этом.
Иногда она приезжала на собрания фонда. Мы говорили о счетах, поставщиках, лечении её отца. Потом она уезжала, не задерживаясь у машины.
Однажды она пришла с той самой кружкой. Трещина была аккуратно склеена золотым составом.
— Это сделал папа, — сказала она.
— Красиво.
— Он сказал, что вещь не обязана быть целой, чтобы снова держать воду.
Я посмотрел на кружку, потом на неё.
— Это не про нас, Клэр?
— Не решай за меня, Даниэль.
Я улыбнулся впервые не от неловкости.
— Не буду.
Она поставила кружку на верстак и достала из папки новый документ.
— Это соглашение о продаже твоей последней доли фонду. Подпиши, если действительно решил уйти из управления.
Я прочитал каждую строку. Не торопился. Не делегировал. Не нажал кнопку, не зная, что подписываю.
Потом поставил подпись.
Клэр забрала бумаги, но не ушла сразу. За стеной щёлкали инструменты, Томас спорил с Эвелин о стоимости лечения, а на верстаке золотая трещина ловила свет лампы.
— Даниэль, — сказала Клэр, — завтра мне понадобится человек, который умеет считать и наконец умеет слушать.
Я поднял глаза.
— Это предложение о работе?
— Это проверка.
— С какого срока?
Она взяла кружку и направилась к двери мастерской, а потом обернулась:
— С завтрашнего утра. И не опаздывай.
На стене под новой вывеской ещё оставалось место для одной маленькой таблички. Клэр прикрепила её сама.
На ней было написано: «Здесь ничего не подписывают, пока не прочитают до конца».
Она постучала пальцем по моей подписи и сказала:
— Вот с этого и начнём.
Пропустили начало?




