ЧАСТЬ 4 — Я проснулся и обнаружил, что тихая горничная исчезла из охраняемого особняка, а мой самый преданный человек внезапно побледнел

ЧАСТЬ 4

Я перечитал сообщение дважды.

Потом отдал телефон Томми.

— Сколько людей в поместье?

— Двадцать семь. Среди них повар, охрана и две женщины из персонала.

— А Виктор оставил там кого-то своего?

Томми взглянул на пленника.

— Не одного.

Виктор сидел на металлическом стуле, прижимая разбитое запястье к груди. Он больше не улыбался, но в глазах у него уже появилось ожидание. Он рассчитывал, что я сорвусь, прикажу везти его в подвал и начну допрос. Так поступил бы прежний Габриэль.

— Ты хочешь, чтобы я подписал передачу власти, — сказал я.

— Я хочу, чтобы ты понял: без меня твой дом развалится за час.

— Ты уже развалил его.

— Я сделал то, на что у тебя не хватило смелости.

Хейзел резко повернулась к нему.

— У тебя хватило смелости только подставить мёртвого человека.

Виктор усмехнулся.

— Лука был слабым. Он верил, что семья важнее страха.

Я посмотрел на Хейзел. Она стояла, обнимая дочь, и всё ещё хромала на левую ногу. Двадцать лет она носила эту боль, пока я называл её мужа предателем.

— Как её зовут? — спросил я.

— Лидия, — ответила Хейзел.

Девочка выглянула из-за её плеча.

— Папа правда был хорошим?

Я не смог ответить сразу.

На станции гудел старый холодильник с напитками, и этот монотонный звук почему-то вернул меня в ночь гибели Луки. Тогда я стоял у склада, держал в руке поддельный приказ и слышал, как Виктор говорил: «Ты сам велел». Я не проверил печать. Не позвонил брату. Не поехал за ним.

Я потерял Лука не из-за пули.

Я потерял его из-за собственной уверенности.

— Твой отец был смелее меня, — сказал я Лидии. — Он хотел спасти людей, которых я даже не замечал.

Хейзел закрыла глаза. На её лице мелькнула боль, но вместе с ней — что-то похожее на облегчение.

Томми достал свой телефон.

— Ворота поместья закрылись. Люди Виктора заняли восточное крыло. Но Бастер успел вывести повара и двух служанок через прачечную.

— Бастер? — спросил я.

— Тот самый парень, который выпустил Хейзел.

Я вспомнил его испуганное лицо и понял: он не предал меня. Он просто поверил плачущей женщине. А она доверила ему свою жизнь.

— Позвони ему, — сказал я.

Томми набрал номер и включил громкую связь.

— Босс? — раздался шёпот.

— Слушай внимательно. Не нападайте. Откройте восточные двери и включите пожарную сирену.

— Но там люди Виктора.

— Именно поэтому. Пусть они выбегут туда, где их увидят все.

— А если начнут стрелять?

— Тогда отступите и сохраните людей.

Я впервые отдавал приказ не ради победы. Ради того, чтобы никто больше не умер за мою гордость.

Через семь минут в телефоне раздались крики, звон разбитого стекла и сирена. Люди Виктора выбежали из особняка, где их уже ждали рабочие соседнего склада и несколько водителей. Их лица оказались на глазах у тех, кому Виктор годами продавал страх. Они бросили оружие, когда поняли, что хозяин не станет их прикрывать.

— Ты проиграл, — сказал я Виктору.

Он рассмеялся.

— Пока ты жив, ничего не закончено.

Я положил перед ним его папку.

— Закончилось тогда, когда я перестал прятать правду ради имени Росси.

Марко Беллини приехал к полудню. Он принёс оригиналы счетов, печать моего отца и письмо Лука. В письме брат просил не мстить за него, если когда-нибудь правда выйдет наружу.

Я читал его стоя, пока буквы не расплылись.

«Габриэль, если ты это нашёл, значит, я не успел сказать тебе главное. Семья — это не те, кто подчиняется из страха. Это те, кому можно оставить спину».

У меня задрожали пальцы.

Я опустился на колени прямо возле старого алтаря часовни. Не перед Виктором. Перед именем брата, которое двадцать лет произносил только мысленно.

Хейзел подошла ко мне.

— Я не хотела, чтобы ты узнал так.

— Ты должна была сказать.

— Я пыталась. Каждый раз, когда смотрела на тебя, вспоминала, как ты подписал его смерть.

— Я не знал.

— Но подписал.

Я кивнул. Спорить было невозможно.

— Что ты теперь сделаешь? — спросила она.

Я посмотрел на Виктора, затем на Лидию.

— Раздам людям всё, что он украл. Закрою маршруты, которые держатся на страхе. А его имя будет в каждом документе, который я передам тем, кого он предал.

Томми нахмурился.

— Это уничтожит семью Росси.

— Семья Росси уже закончилась в ту ночь, когда я поверил Виктору.

Виктор дёрнулся.

— Ты не посмеешь отдать порты.

— Уже отдал.

Я передал Томми папку с распоряжениями. Деньги возвращались рабочим, вдовам и тем, чьи грузы Виктор продал. Часть поместья должна была перейти сотрудникам, которых годами держали в страхе. Себе я оставил только старую часовню и счета на лечение Хейзел.

Она посмотрела на бумаги.

— Мне не нужны твои деньги.

— Это не подачка. Это долг Лука.

— Долги не возвращают словами.

— Поэтому я начну с того, что отвезу Лидию туда, где похоронен её отец.

Девочка тихо спросила:

— А ты пойдёшь с нами?

Я взглянул на Хейзел.

Она долго молчала, потом достала из кармана медную заколку и вложила её мне в ладонь.

— Только если расскажешь ей правду, — сказала она. — Всю. Даже ту часть, где ты ошибся.

— Расскажу.

Вечером мы приехали к могиле Лука. На камне почти стёрся знак из трёх пересекающихся линий. Лидия положила к нему фотографию, которую Хейзел хранила двадцать лет.

— Это мой папа? — спросила она.

— Да.

— Он бы меня узнал?

Я присел рядом.

— Он узнал бы тебя по тому, как ты держишь подбородок. Ты делаешь это точно так же, как он.

Хейзел стояла чуть поодаль. Я не просил её простить меня. Не просил вернуться в особняк. После всего, что случилось, такие просьбы были бы ещё одной формой эгоизма.

— Я сняла комнату в городе, — сказала она. — Лидия останется там.

— Я понимаю.

— Но завтра я хочу показать ей место, где Лука научился чинить часы. Ты знаешь его?

— Знаю.

— Тогда пойдём вместе.

Она не улыбнулась. И я не стал торопить этот момент.

Позади нас Томми увозил Виктора, а впереди Лидия пальцами очищала от земли маленький бронзовый знак на надгробии. Я положил медную заколку рядом с фотографией, но Хейзел тут же подняла её.

— Это твоё, — сказала она.

— Почему?

— Потому что ты наконец узнал, что она означает.

Я посмотрел на три пересекающиеся линии.

Лидия подняла голову от могилы.

— Дядя Габриэль, а ты правда будешь рассказывать мне о папе каждый день?

Я опустился рядом с ней и ответил честно:

— Каждый день, который ты захочешь слушать.

Хейзел поправила медную заколку в волосах дочери, и маленький лист блеснул над камнем с именем Лука.

Оцените статью