ЧАСТЬ 4 — В больнице мне сообщили, что школьная медсестра записала меня единственным близким человеком — и врач резко замолчал

ЧАСТЬ 4

…— Мистер Кеслер? Вы меня слышите?

Я прижал телефон к уху.

— Да. Я слышу.

— У Лили редкая группа тканей. Мы сравнивали образцы с данными ее матери. Подходящего родственного донора нет. Но если биологический отец действительно вы, анализ нужно провести немедленно.

Лили стояла у стены, сжимая край красного дождевика. Слоан лежала на больничной койке, неподвижно глядя на меня.

— Сделайте анализ, — сказал я.

Мейсон дернулся.

— Ты не понимаешь, что подписываешь.

— Понимаю больше, чем час назад.

— Если ты признаешь отцовство, совет директоров заморозит сделку. Инвесторы уйдут. Твой отец оставил условия наследования.

Я медленно повернулся к нему.

— При чем здесь моя дочь?

Он сжал челюсть.

Ребекка открыла найденный конверт. Внутри были копии старого соглашения и свежая доверенность.

— Здесь написано, что Мейсон получил право распоряжаться долей вашей компании, если вы окажетесь «не способны принимать решения», — сказала она.

— После аварии Слоан он хотел признать меня недееспособным? — спросил я.

— Не только после аварии, — ответила Слоан.

Ее голос был слабым, но ясным.

— Он пришел ко мне утром. Сказал, что если я не отдам папку, он покажет тебе письмо твоего отца и объявит меня шантажисткой. А потом сказал, что у Лили могут быть проблемы в клинике.

Лили побледнела.

— Он угрожал мне?

— Я хотел напугать твою мать, — бросил Мейсон.

— Ты говорил, что у тебя есть люди в больнице, — сказала Слоан.

Мейсон резко поднял руку, но охранник перехватил его запястье.

— Не смейте превращать это в спектакль.

— Спектакль начался семнадцать лет назад, — ответила миссис Прайс. — Только тогда режиссером был отец Итана.

Эта фраза ударила сильнее обвинений.

Мой отец был мертв уже шесть лет. Я годами защищал его имя, повторяя, что он был жестким, но справедливым. Теперь передо мной лежало письмо, в котором он писал Слоан: «Итан не должен знать. Ребенок не станет частью нашей семьи».

Я перечитал строку.

Потом еще раз.

— Он знал, что я твоя дочь? — спросила Лили.

Я поднял глаза.

— Он знал. Я — нет.

— А ты бы пришел?

Вопрос был тихим. От него невозможно было спрятаться за деньги, работу или чужую ложь.

— Я не знаю, каким был бы тогда, — ответил я. — Но пришел бы сейчас.

Лили отвернулась.

— Все взрослые говорят это, когда уже поздно.

— Тогда я докажу не словами.

Я позвонил своему помощнику.

— Клэр, отмени все встречи. Передай совету: сделка с участком школы приостановлена. И проверь все документы, которые подписывал Мейсон от моего имени.

— Итан, там десятки миллионов.

— Значит, проверяй внимательнее.

Мейсон вырвал руку у охранника.

— Ты пожалеешь. Компания рухнет, если ты полезешь в старые бумаги.

— Возможно.

Я посмотрел на него.

— Но она уже рухнула внутри, когда ты решил, что чужой ребенок — удобный рычаг.

В клинике нас приняли в отдельной комнате. За окном гудели аппараты, пахло спиртом и апельсиновой жвачкой. Лили сидела напротив меня, не снимая латунного жетона с шеи.

— Буква «Л» означает мое имя? — спросил я.

— Нет. Это первая буква слова «лифт».

Я не понял.

Слоан, которую привезли на каталке после контрольного снимка, едва улыбнулась.

— В тот день за школой я хотела спрыгнуть с крыши. Лили была еще внутри меня, но я не знала, как ее назвать. Итан остановил меня, просто накинув куртку на плечи и сказав: «Сначала согрейся, потом решай».

Я вспомнил холодный камень под ладонями. Ее молчание. Свою уверенность, что сделал слишком мало, чтобы это имело значение.

— Ты поэтому сохранила мою куртку? — спросил я.

— В кармане был жетон от шкафчика. Я носила его как напоминание, что тот день закончился не смертью.

Лили посмотрела на меня.

— Ты спас маму?

— Нет, — сказала Слоан. — Он дал мне десять минут. А потом я спасла себя сама.

Результат анализа пришел через два дня.

Совпадение было подтверждено.

Биологический отец Лили — Итан Кеслер.

В тот же день совет директоров отстранил Мейсона от управления. Проверка показала, что он годами выводил деньги через подрядчиков, а соглашение о моей недееспособности собирался использовать, чтобы продать участок школы без моего согласия. Никаких громких обещаний он больше не давал. Когда его спросили, почему он подделал подпись, Мейсон ответил только:

— Итан всегда был слишком мягким для этой компании.

Я услышал это в коридоре и понял: мягкость не была его страхом. Его страхом было потерять власть.

Слоан провела в больнице еще неделю. Ребра срастались медленно. Она злилась на медсестер, спорила с врачами и требовала самой поправлять подушки, хотя плечо почти не двигалось.

Лили согласилась на лечение.

Я сдал кровь и костный мозг для дальнейших процедур. Подошел ли я как донор, врачи еще не знали, но впервые это был вопрос, который решали вместе.

Вечером перед выпиской Слоан попросила меня остаться в палате.

— Я не ждала, что ты простишь меня, — сказала она.

— Я тоже не знаю, умею ли.

— Я боялась, что ты посмотришь на Лили и увидишь ошибку.

— Я смотрю на нее и вижу человека, которого у меня украли. Но я не буду красть ее обратно у тебя.

Слоан закрыла глаза.

— Ты имеешь право злиться.

— Злюсь. На тебя. На отца. На себя, хотя это нелепо.

— За что на себя?

— За то, что запомнил только куртку и не запомнил твое лицо.

Она повернула голову.

— Ты запомнил достаточно, чтобы прийти.

Утром Лили ждала меня у регистрационного окна. В руках она держала новую карточку пациента.

— В графе «экстренный контакт» кого написать? — спросила она.

Я взял ручку, но не стал заполнять строку за нее.

— Решать тебе.

Она долго смотрела на пустое поле.

Потом написала сначала имя матери, а рядом оставила место для моего номера.

— Диктуй, — сказала она.

Я продиктовал.

Не номер компании. Не номер помощника. Свой.

На выходе Слоан остановилась у стены, где висела старая фотография школьной команды. Лили заметила маленькую царапину на латунном жетоне.

— Мама, буква почти стерлась.

— Потому что ты постоянно его трешь.

Лили протянула жетон мне.

— Починишь?

Я провел пальцем по металлу. Буква «Л» действительно почти исчезла.

— Починю.

— Только не делай блестящим. Пусть останется царапина.

Я кивнул.

У дверей больницы Слоан вдруг остановилась и сказала:

— Итан.

— Да?

— В тот день ты сказал: «Сначала согрейся, потом решай».

— Я не помню.

— А я помню каждое слово.

Лили вложила жетон в мою ладонь, и его острый край больно впился в кожу.

— Тогда решай, папа.

Я посмотрел на маленькую букву, выцарапанную семнадцать лет назад, и ответил:

— Я уже решил.

Пропустили начало?

← Читать историю с первой части

Оцените статью