ЧАСТЬ 4 — Я вышла на чужую смену и закрыла собой незнакомую женщину, но после выстрелов её сын побледнел

ЧАСТЬ 4

Энцо убрал телефон от уха, но никто не спросил, что он услышал. Мы уже знали по его лицу.
Мама исчезла.

Я попыталась сесть и тут же вскрикнула. Боль прошла через грудь, будто внутри меня затянули проволоку.

— Лежать, — приказала Марта.

— Моя мама у Костенко.

— Или у того, кто хотел, чтобы вы так подумали, — сказал Доминик.

Виктор стоял у стены. Его серебряная трость дрожала, хотя он старался держать её неподвижно.

— Я не похищал Елену, — произнёс он.

— Вы требуете, чтобы я вам поверила? — спросила я.

— Нет. Я требую, чтобы ты спросила, кому выгодно отвезти её именно к старому причалу.

Доминик схватил его за воротник.

— Если с Еленой что-то случится…

— Тогда ты убьёшь меня? — Костенко усмехнулся. — Именно этого от тебя и ждут.

Я посмотрела на Доминика. Его кулак был сжат у подбородка Костенко, но он не ударил.

— Отпустите его.

— Соломия…

— Если он знает место, он нам нужен.

Доминик отпустил воротник. Костенко поправил галстук и впервые выглядел не хозяином ситуации, а стариком, который слишком долго держал на плечах чужую тайну.

— Причал — приманка, — сказал он. — Настоящая цель не Елена. Это банковская ячейка.

— Кто забрал мою маму? — спросила я.

— Мой сын.

В палате стало так тихо, что я услышала каплю из системы, падавшую в прозрачную трубку.

— У вас есть сын? — спросила Изабелла.

— Был.

Костенко вытащил из кармана фотографию. На ней стоял молодой мужчина с резкими скулами и родинкой возле левого глаза.

— Максим. Он работал на Андрея. После его смерти я отправил его за Еленой. Максим отказался причинять ей вред и исчез. Вчера он узнал, что вы живы.

Доминик взял фотографию.

— Он устроил нападение?

— Нет. Стрелок был моим человеком. Максим спас Елену из клиники, когда ваши враги пришли за ней.

— Почему вы не позвонили раньше? — спросила я.

Костенко посмотрел на свою ладонь.

— Потому что мне было легче позволить вам ненавидеть мёртвого Максима, чем признать, что именно я сделал его беглецом.

Это был первый ответ, который звучал не как угроза.

Но я всё равно не доверяла ему.

В 13:20 Доминик распорядился подготовить машину. Врач запретил мне ехать, а я отказалась оставаться в палате.

— У вас семь пуль, — сказала Марта.

— В моём теле осталось семь причин не сидеть и ждать.

— Это не героизм, Соломия.

— Я знаю. Это мама.

Доминик надел на меня бронежилет поверх больничной рубашки. Жёсткая пластина давила на перевязку, и перед глазами темнело.

— Ты не обязана ехать, — сказал он.

— А вы не обязаны были жениться на женщине без сознания.

Он застегнул последний ремень.

— Я знаю.

— Если мы выберемся, этот брак закончится.

— Если ты этого захочешь.

Я подняла глаза. В его лице не было прежней властной уверенности.

— Не обещайте мне то, чего не сможете выполнить.

— Тогда обещаю только одно: больше не буду решать за тебя.

На старый причал мы приехали в 16:47. Ржавые краны нависали над водой, а ветер таскал по бетону мокрые обрывки каната. Энцо остался у машины, Доминик и я пошли к складу. Костенко настоял, чтобы идти первым.

Дверь склада была распахнута.

На полу лежала мамина сумка. Рядом — её тёмно-красный шарф, тот самый, который она надевала в больницу.

— Мама! — крикнула я.

Из глубины донёсся стук.

Доминик поднял оружие.

— Стой за мной.

— Нет.

— Соломия.

— Она моя мать.

Мы прошли между ящиками и нашли Елену привязанной к металлическому стулу. Она была бледной, но в сознании. Перед ней стоял Максим — тот самый мужчина с фотографии. В руке он держал не пистолет, а небольшой резак.

— Ещё шаг, и я перережу ремень, — сказал он. — Я не собираюсь причинять ей вред.

Мама увидела меня и заплакала.

— Соломия, зачем ты приехала?

— Потому что ты исчезла.

— Я хотела, чтобы ты жила, а не возвращалась в эту семью.

Максим бросил взгляд на Доминика.

— Он не сказал ей, что Андрей перед смертью просил его не мстить.

Доминик застыл.

— Откуда ты знаешь?

Максим достал из кармана сложенный лист.

— Потому что я был там. Андрей отдал мне письмо за минуту до того, как вошли люди Виктора. Я убежал. Доминик нашёл меня через двадцать лет, но я не показал письмо.

— Почему? — спросила я.

— Потому что в письме было не только имя твоей матери.

Он протянул лист мне.

Почерк был неровным, торопливым.

«Доминик, если со мной что-то случится, не ищи виновного. Найди Соломию. Она не должна унаследовать нашу ненависть».

Я перечитала строку дважды.

Доминик отвернулся, будто удар пришёлся не в грудь, а прямо в старую рану.

— Я искал Костенко двадцать шесть лет, — сказал он.

— А меня не искали? — спросила я.

— Искал. Но каждый найденный след приводил к людям, которые хотели использовать тебя против него. Я выбрал наблюдать издалека.

— И поэтому принёс папку на мой банкет?

— Поэтому.

— И поэтому женились на мне?

Он посмотрел прямо на меня.

— Нет. На это я пошёл, потому что увидел, как ты закрыла собой мою мать, не зная ни её имени, ни моего. Я понял, что если отпущу тебя одну, моя семья снова испугается и спрячется за ложью. Я сделал то же самое. Только назвал это защитой.

Мама тихо сказала:

— Соломия, он не врёт.

— Вы оба лгали мне двадцать шесть лет.

— Я знаю, — ответила она. — И у меня нет оправдания, которое вернёт тебе эти годы.

Костенко вошёл в склад, опираясь на трость. За ним двигались двое его людей, но он поднял ладонь, остановив их.

— Максим, отпусти Елену.

— Ты пришёл за письмом?

— Нет. Я пришёл забрать то, что осталось от моего сына.

Максим засмеялся, но смех сорвался.

— Ты не имеешь права называть меня сыном.

Костенко положил трость на ящик.

— Тогда я впервые попрошу, а не прикажу. Прости меня, если сможешь. А если не сможешь — всё равно уходи. Я перевёл деньги со счетов фонда на лечение Елены. Без условий.

Мама резко подняла голову.

— Деньги Виктора мне не нужны.

— Это не мои деньги, — сказал он. — Это деньги, которые я украл у людей, когда Андрей ещё был жив. Возвращать их поздно, но я начну с вас.

Доминик посмотрел на него.

— И с ячейки?

— В ячейке не только счета. Там список всех, кто участвовал в убийстве Андрея. Я открою её публично.

— Ты понимаешь, что потеряешь всё? — спросил Доминик.

Костенко кивнул.

— Я уже потерял сына. Остальное просто цифры.

Максим перерезал ремни. Елена поднялась, пошатнулась, и я успела подхватить её. В груди вспыхнула такая боль, что я едва не упала сама.

— Тебе нельзя, — прошептала мама.

— Я знаю.

Она коснулась моего браслета. Керамическая бусина была треснута после выстрелов.

— Ты всё ещё носишь его.

— Я думала, это единственное, что ты мне оставила.

— Я оставила тебе правду. Просто слишком поздно.

Доминик подошёл к нам, но остановился в двух шагах.

— Соломия, я могу аннулировать этот брак сегодня.

— Вы уже решили за меня достаточно.

— Поэтому спрашиваю.

Я сняла золотое кольцо. Палец всё ещё опухал, и металл оставил глубокий красный след.

Доминик не протянул руку.

— Не отдавайте его мне, — сказала я. — Пока.

Он кивнул.

— Почему?

Я посмотрела на медальон от отца, на мамин шарф и на мужчину, который впервые ждал моего решения.

— Потому что сначала я хочу узнать, кто я без чужих клятв.

В тот же вечер мы открыли банковскую ячейку. Внутри лежали счета, письмо Андрея и маленькая деревянная шкатулка. В ней была фотография: мой отец держал младенца на руках, а рядом стояли Доминик и Изабелла. На обороте Андрей написал: «Для Соломии, когда она сама спросит».

Я не простила их в тот день.

И не обещала простить.

Но когда Доминик положил передо мной документы на расторжение брака, я не подписала их сразу.

Я взяла ручку, перевернула последний лист и написала на чистом поле одно слово: «Позже».

Изабелла плакала, мама держала меня за руку, а Максим впервые позволил отцу подойти ближе.

На дне шкатулки осталась фотография, и мой отец смотрел с неё так, будто всё ещё ждал моего вопроса.

Я прижала снимок к груди и сказала:

— Папа, я пришла.

Оцените статью