ЧАСТЬ 4
Я перечитала строку дважды.
— Какой из девочек? — спросил Андрей.
Я подняла глаза.
— Вики.
Он побледнел так резко, что мне стало страшно не за него, а за нас всех.
В клинику мы приехали через сорок минут. Галина Петровна осталась с Лизой, а я держала Вику под одеялом, пока Андрей вёл машину. Он ехал слишком быстро, резко тормозил перед перекрёстками и несколько раз открывал рот, будто хотел заговорить.
Но я не смотрела на него.
У меня перед глазами стояла последняя запись врача: «Не откладывать обследование». И рядом — дата моего первого звонка Андрею, когда Вика задыхалась после кормления.
В приёмном отделении пахло спиртом и влажными перчатками.
— Что случилось? — спросила медсестра.
— Кашель, свистящее дыхание, приступы после еды, — ответила я.
Андрей добавил:
— Ей шесть месяцев.
Медсестра посмотрела на него.
— Вы отец?
— Да.
— Тогда отойдите, пожалуйста. Мать пусть остаётся рядом.
Он отступил к стене.
Врач осмотрел Вику, послушал грудь, задал вопросы и попросил меня показать записи кормлений. Я достала тетрадь с оранжевой обложкой.
Андрей увидел её и отвернулся.
Через час врач вышел к нам.
— У девочки сильный рефлюкс с осложнением дыхания. Это лечится, но наблюдать нужно постоянно. Ночью нельзя оставлять её без присмотра после кормления.
— Я была рядом, — сказала я.
— Вы всё делали правильно. Но вам самой нужен отдых. Вы истощены.
Андрей шагнул вперёд.
— Я могу взять отпуск.
— Вы уже его взяли, — ответила я.
Врач посмотрел на меня.
— Я не об этом, — сказала я. — Он хочет теперь быть рядом.
Андрей сжал челюсть.
— Я буду рядом.
— Не обещай врачу. Скажи это дочери, когда она проснётся.
В палате он сел у кроватки. Вика спала под прозрачным колпаком, а тонкая трубка тянулась к её носу. Андрей положил ладонь на металлический край и долго смотрел, как поднимается её грудь.
— Я не знал, — сказал он.
— Ты не хотел знать.
— Я думал, ты преувеличиваешь.
— Я просила тебя приехать в два часа ночи. Ты написал, что утром работа.
Он провёл рукой по лицу.
— Я устал.
— Я тоже.
— Я боялся, что после рождения детей перестану быть собой.
Я посмотрела на него.
— А я должна была исчезнуть?
Он не ответил.
На следующий день Андрей пришёл в отдел кадров. Я не поехала с ним. У меня были Вика, Лиза и врачебные инструкции. Но вечером он вернулся с бумагами в руках.
— Меня отстранили от должности на время проверки, — сказал он.
— За рыбалку?
— За то, что я оформил уход за детьми только на бумаге. Я получал выплаты и продолжал работать как обычно.
Он положил документы на стол.
— Я верну всё, что получил.
— Это не исправит четыре месяца.
— Знаю.
Впервые его признание прозвучало не как просьба пожалеть его.
Через два дня Галина Петровна пришла к нам с кастрюлей супа. Андрей в это время стирал пелёнки и перепутал режим, из-за чего вся кухня была покрыта мыльной пеной.
— Я исправлю, — сказал он.
— Сначала выключи машину, — ответила я.
Он выключил.
Потом вытер пол.
Потом сел рядом со мной и спросил:
— Что мне делать, чтобы ты поверила не словам?
Я достала чистый лист из тетради.
— Запиши график. Ночные кормления, лекарства, приёмы врача. Не для меня. Для себя.
Он взял ручку.
— А если я не справлюсь?
— Тогда скажешь правду до того, как уедешь.
Он написал первую строку: «Вторник, 23:00. Вика — лекарство после кормления. Лиза — бутылочка». Почерк был неровным, но он не отложил ручку.
Через неделю мы встретились в кабинете семейного специалиста. Я не хотела возвращаться к прежней жизни только потому, что Андрей испугался последствий. Он тоже это понял.
— Мы не будем сразу жить как раньше, — сказал он.
— Мы вообще не обязаны жить как раньше.
— Я могу снять комнату рядом, чтобы быть доступным для девочек.
— И выполнять всё, что записано в расписании.
— Да.
— И не называть это помощью мне.
— Да.
Специалист спросил, почему он уехал тогда.
Андрей долго смотрел на свои руки.
— Потому что хотел доказать себе, что дети не изменили мою жизнь. А когда понял, что изменили, решил, будто виновата Наталья.
Я почувствовала боль, но уже не ту, от которой хотелось оправдать его.
— А теперь? — спросила я.
— Теперь я понимаю, что дети не забрали мою жизнь. Я сам отдал тебе всю тяжёлую часть, чтобы сохранить себе удобную.
Мы не помирились в тот день.
Примирение не помещается в одну фразу.
Но он пришёл утром, когда Вика кашляла, и не убежал от трубки, лекарств и тревоги. Он сам позвонил в клинику, сам отвёз Лизу на осмотр, сам отнёс в бухгалтерию заявление о возврате выплат.
А я впервые позволила себе поспать три часа подряд, пока он сидел между кроватками.
Через месяц он потерял прежнюю должность. Рыбалка, которой он так ждал, стала причиной проверки, а подписанный им отпуск — доказательством обмана. Он не стал обвинять меня.
— Я думал, что потеряю работу из-за тебя, — сказал он однажды.
— Ты потерял её из-за своей подписи.
— Теперь понимаю.
Он продолжил работать неполный день в мастерской у своего друга и каждый вечер приезжал к дочерям. Иногда ошибался. Иногда уставал. Иногда злился, но больше не исчезал за дверью с дорожной сумкой.
Я оставила оранжевую тетрадь.
Не как оружие.
Как свидетельство того, что я действительно была там каждую ночь, даже когда мне казалось, что я растворяюсь в плаче, молоке и холодном свете ночника.
Последнюю страницу мы заполнили вместе. Вика уже сидела на ковре, а Лиза тянулась к погремушке в форме маленького деревянного кораблика.
Андрей написал: «Сегодня Вика не кашляла после кормления. Лиза сама взяла меня за палец».
Он передал ручку мне.
Я добавила ниже: «Сегодня отец остался до конца».
Андрей прочитал и кивнул.
— Можно я тоже кое-что допишу?
— Пиши.
Он вывел медленно, с нажимом:
«Я приехал не помогать Наталье. Я приехал быть отцом».
Вика сонно потянулась к его рукаву.
Андрей наклонился к ней, а я закрыла тетрадь не потому, что история закончилась, а потому что следующую строку он должен был прожить сам.
Из детской донёсся его испуганный шёпот:
— Наталья, она улыбается мне.
Я вошла и увидела, как маленькая ладонь Вики держит его за палец, тот самый палец, который когда-то застёгивал дорожную сумку.
— Тогда не отпускай, — сказала я.
И он остался рядом с её дыханием, считая каждый тихий вдох.
Пропустили начало?




