ЧАСТЬ 4
Фотография была мутной, но одной строки хватило, чтобы у меня пересохло во рту.
«Если со мной что-нибудь случится, Генрих не должен получить доступ к мастерской».
Под строкой стояла подпись Даниэля.
Моя первая мысль была о деньгах. Вторая — о маленькой мастерской в старом кирпичном здании, где Даниэль хранил чертежи, ткани и свои первые эскизы. После его смерти Генрих убедил меня продать помещение. Он говорил, что там слишком много долгов, что я не разберусь, что Лили всё равно не станет дизайнером.
Я поверила.
— Мама? — Лили коснулась моего локтя. — Что там?
Я показала ей телефон.
Она прочитала и медленно подняла глаза.
— Дедушка хотел забрать папину мастерскую?
— Похоже, не только её.
Мара вытерла слёзы бумажной салфеткой.
— Генрих приходил ко мне месяц назад. Требовал отдать документы. Сказал, что Даниэль оставил долги и что если я заговорю, он добьётся, чтобы Энни забрали за неуплату квартиры.
— Почему вы молчали?
— Потому что боялась. Он уже прислал уведомление о выселении.
Энни сжала край голубого кардигана.
— Я не хочу, чтобы из-за меня у вас были неприятности.
Лили повернулась к ней.
— Ты не неприятность.
В девять утра мы поехали к Генриху. Я взяла коробку, документ и старую связку ключей от мастерской. Один ключ был медным, с выщербиной у основания. Даниэль носил его на цепочке под рубашкой.
Генрих ждал нас в своём кабинете. На стене тикали часы, слишком громкие для такой маленькой комнаты. Он даже не встал.
— Я предупреждал не устраивать семейный спектакль.
— А я приехала за объяснениями.
— Тебе нечего объяснять. Даниэль был взрослым человеком, он сам распорядился имуществом.
— Тогда почему его подпись говорит обратное?
Генрих взглянул на бумагу и усмехнулся.
— Подделка.
Мара достала из сумки ещё один лист.
— А это заключение нотариуса. Я хранила его у себя. Даниэль заверил распоряжение за два дня до смерти.
Улыбка исчезла с лица Генриха.
— Ты не понимаешь, с кем связываешься.
— Понимаю, — сказала я. — С человеком, который после смерти сына снял деньги с его счёта и продал его мастерскую под видом погашения долгов.
— Я спасал компанию!
— Компанию от чего?
Он ударил ладонью по столу. Чернильница подпрыгнула.
— От него самого! Даниэль собирался признать Энни, переписать долю и уйти из семейного дела. Он разрушил бы всё, что построил мой отец.
Наступила тишина, но она была не пустой. В ней наконец прозвучала правда.
Лили побледнела.
— Ты украл папину жизнь, потому что тебе были нужны его стены?
— Я защищал вашу семью.
— Нет, — сказала она. — Ты защищал место, где никто не мог тебе возразить.
Генрих резко встал и схватил коробку. Я удержала её, но крышка слетела. Изнутри выпал маленький латунный жетон с выгравированной буквой «Д».
Мара ахнула.
— Это от сейфа в мастерской.
Генрих замер.
Я посмотрела на него.
— Ты сказал, что сейфа нет.
Он отступил на шаг.
Мы отправились туда втроём: я, Лили и Энни. Мара осталась с уведомлением о выселении, чтобы позвонить нотариусу. Старое здание пахло пылью, маслом и сухими тканями. На двери мастерской сохранился выцветший рисунок ножниц, который Даниэль нарисовал ещё до нашей свадьбы.
За стеллажом действительно стоял сейф. Генрих не успел его вывезти.
Латунный жетон подошёл к замку.
Внутри лежали папки, банковские квитанции и толстая тетрадь с выкройками. На первой странице Даниэль написал: «Для Лили. Не для идеального платья. Для честного выбора».
Лили провела пальцами по буквам и заплакала.
Но в сейфе нашлось и другое: расписка Генриха о снятии денег, подписанная им собственноручно, а также письмо, которое Даниэль отправил нотариусу. В нём он просил передать мастерскую Лили, когда ей исполнится восемнадцать, а Энни — равную долю средств.
Генрих потерял не только деньги. Он потерял возможность назвать это недоразумением.
Нотариус приехал в тот же день. Он подтвердил распоряжение, заморозил незаконно снятые средства и вернул мастерскую в наследственную массу. Генрих пытался спорить, но уже без уверенности. Его собственная подпись лежала перед всеми, рядом с датой и суммой.
Самым трудным оказался разговор не с ним, а с Лили.
Мы сидели на полу мастерской между рулонами ткани. Энни держала в руках недошитый рукав вишнёвого платья.
— Ты злишься на папу? — спросила я.
— Да, — ответила Лили. — И люблю его. Оба чувства помещаются рядом.
— Помещаются, — сказала я.
— А Энни?
Энни посмотрела на нас.
— Я тоже злюсь. Он знал, что я существую, но не пришёл ко мне открыто.
Мара тихо добавила:
— Он боялся потерять всё.
— Но потерял время, — сказала Энни.
Никто не стал с ней спорить.
Через неделю мы вернулись в мастерскую. Не ради красивого начала и не ради обещаний, которые невозможно выполнить. Нужно было решить, что делать с помещением, долгами и деньгами.
Лили предложила открыть там маленькую студию для школьников, которым не по карману курсы. Энни захотела петь на открытии. Мара согласилась вести расчёты, потому что лучше всех разбиралась в счетах после ночной работы.
Я оставила за собой право отказаться от части денег. Не из великодушия. Просто не хотела, чтобы прошлое снова покупало решения за нас. Средства разделили поровну между Лили и Энни, а часть направили на оплату квартиры Мары.
Генрих не пришёл на открытие. Он передал ключи через нотариуса и подписал признание долга. Этого не хватило, чтобы вернуть украденные годы, но хватило, чтобы он больше не мог распоряжаться чужими судьбами.
В день первого занятия Лили закончила платье. Она пришила к внутреннему шву маленькую тканевую бирку с двумя именами: «Энни и Лили».
Энни вышла к зеркалу.
— Я похожа на него? — спросила она.
Лили встала рядом.
— Очень.
Я хотела возразить, но не стала. В этом сходстве больше не было угрозы.
На стене висел старый рисунок Даниэля: две девочки за одним столом, одна держит ножницы, другая — нотную тетрадь. Я никогда не видела его раньше. Под рисунком стояла короткая подпись: «Пусть встретятся, когда смогут выбрать друг друга сами».
Энни взяла первую ноту. Лили поправила ей плечо платья. В мастерской пахло тканью, древесной пылью и чаем с корицей — тем самым, который я когда-то оставляла рядом с дочерью, пока она шила по ночам.
И когда Энни запела, Лили не задвинула занавеску.
Она распахнула её настежь.
— Смотри, папа, — сказала она. — Мы всё-таки пришли вместе.
Пропустили начало?




