ЧАСТЬ 4 — Я пригласил бедную девочку к сыну, но её бабушка увидела портрет на стене и резко побледнела

ЧАСТЬ 4

Я приехал в клинику в одиннадцать пятьдесят три, не дожидаясь охраны и не взяв с собой никого, кроме миссис Рейнольдс. Лукас остался дома с сиделкой, но перед тем как я ушёл, вцепился в мой рукав.

— Папа, если этот человек знает, почему я не хожу, ты спросишь его всё?

— Всё.

Он протянул мне деревянную звезду.

— Возьми. Капитану она нужнее.

В подземном коридоре клиники пахло хлоркой и мокрым металлом. Лампочка над дверью мигала. За стеклом кабинета я увидел мужчину в синей медицинской форме.

Он поднялся навстречу.

— Вы Максвелл Торнтон?

— Да.

— Меня зовут доктор Итан Вейл. Я был дежурным неврологом в ночь аварии Лукаса.

Миссис Рейнольдс резко вдохнула.

— Вы сказали, что ребёнок не восстановится.

— Я сказал, что повреждение спинного мозга выглядит необратимым. Но позже обнаружил кое-что ещё.

Он положил на стол тонкую папку. Не серую — цвета выцветшего песка, с красной печатью клиники.

— Через три дня после операции я увидел признаки, которые не совпадали с заключением. Лукасу ввели препарат, способный подавить нервную реакцию и создать видимость полного паралича.

Я не сразу понял смысл его слов.

— Вы утверждаете, что мой сын мог ходить?

— Я утверждаю, что его состояние намеренно ухудшили.

— Кто?

Доктор вынул журнал назначений.

— Препарат заказал не я. Подпись стояла рядом с именем консультанта фонда Торнтонов. Джереми Коул.

Миссис Рейнольдс схватилась за спинку стула.

— Он хотел, чтобы мальчик оставался зависимым от компании.

— Не только от компании, — ответил доктор. — В медицинском фонде шла борьба за новый патент. Если Лукас считался тяжело инвалидизированным наследником, доверительное управление оставалось у Джереми. Но если Максвелл продавал акции или передавал полномочия, Джереми терял всё.

Я провёл пальцем по краю журнала. Бумага была шероховатой, пахла пылью и йодом.

— Почему вы молчали?

Доктор опустил взгляд.

— Потому что моя жена работала в клинике. Джереми пригрозил ей увольнением и лишением страховки. Я струсил.

— А сегодня?

— Сегодня я увидел, что он снова попытался получить доступ к карте Лукаса. После вашего визита система зафиксировала его пароль.

Я сжал деревянную звезду в кармане.

— Что можно сделать?

— Повторное обследование. Лечение. Но не обещаю, что он будет ходить.

— Мне не нужны обещания.

— Тогда привезите его утром.

На рассвете мы сидели в кабинете реабилитации. Лукас нервно стучал пальцами по подлокотнику. Саманта, его физиотерапевт, проверяла чувствительность ног тонким пластиковым молоточком.

— Ты чувствуешь прикосновение?

— Здесь — да. А здесь слабее.

Саманта посмотрела на меня.

— Я много раз просила расширить обследование. Джереми каждый раз отменял направление.

Я закрыл глаза. Все эти месяцы я винил себя за то, что не видел очевидного. Но вина не могла вернуть пропущенные упражнения, смех, обычные утренние разговоры. Она могла только заставить меня наконец остаться рядом.

— Начнём заново, — сказал я.

Лукас покачал головой.

— Не заново. С того места, где остановились.

Через два дня Джереми пришёл в мой кабинет под охраной. Не для извинений. Он принёс предложение о сделке, в которой компания сохраняла бы лицо, а он получал бы деньги и право уехать.

— Подпиши, — сказал он. — И никто не узнает, что произошло с Лукасом.

— Ты всё ещё думаешь, что мне нужно спасать имя компании?

— Я спасал её от хаоса.

— Нет. Ты боялся стать никем.

Он резко усмехнулся.

— А ты думаешь, что богатство делает тебя лучше? Ты оставил сына одного, а теперь хочешь купить ему счастливый конец.

Эта фраза была жестокой, но в ней жила часть правды. Я не стал отрицать.

— Ты прав в одном, — сказал я. — Я был рядом с компанией чаще, чем с Лукасом. Поэтому я не стану скрывать преступление ради её репутации.

Он посмотрел на папку с документами.

— Если ты передашь её, рухнет фонд. Ты потеряешь половину состояния.

— Пусть.

— А Эмбер? Ты знаешь, что её существование разрушит завещание Элеоноры?

В кабинет вошла миссис Рейнольдс. В руке она держала старый конверт с печатью нотариуса.

— Завещание уже не имеет силы, — сказала она. — Элеонора оставила отдельное распоряжение. Всё, что должно было достаться Максвеллу, переходит детям поровну, если оба будут найдены.

Я посмотрел на Эмбер, стоявшую за её плечом.

— Ты слышала?

Девочка кивнула.

— Я не хочу половину твоих денег.

— Тогда получишь не деньги. Получишь фамилию, если сама её выберешь.

— А Лукас?

— Он получит всё, что ему понадобится для лечения.

Эмбер подошла к брату. Лукас сидел в кресле у стены, усталый после обследования.

— Значит, мы настоящая команда? — спросил он.

Она прикрепила деревянную звезду к его подлокотнику.

— Капитан и связист.

— А папа?

Эмбер посмотрела на меня.

— Папу оставим на испытательном сроке.

Я рассмеялся. Смех вышел хриплым, почти болезненным.

Джереми забрали не из-за красивой цепочки событий, а потому что его подписи, заказы и попытка шантажа сложились в доказательства. Он потерял не только должность. Он лишился права распоряжаться фондом, который считал своим. Его имя исчезло с бронзовой таблички у клиники, и я настоял, чтобы вместо неё написали имена врачей и сиделок, которых он заставлял молчать.

Доктор Вейл сохранил работу, но каждую неделю приходил к Лукасy лично. Саманта составила новый план лечения. Миссис Рейнольдс получила отдельную квартиру рядом с нами и отказалась называть её подарком.

— Это компенсация за сорок лет молчания, — сказала она.

— И за то, что вы сохранили Эмбер.

— Ребёнка сохраняют не бумагами, Максвелл. Ребёнка сохраняют, когда не отворачиваются.

Я запомнил эти слова.

Через несколько недель Лукас впервые удержал колено поднятым дольше десяти секунд. Эмбер стояла перед ним с секундомером, а я держал полотенце под его стопой.

— Девять… десять… одиннадцать!

Нога опустилась. Лукас зажмурился.

— Я сделал?

— Сделал, — ответила Саманта.

Я хотел сказать что-то большое, достойное этой минуты. Но Лукас схватил меня за пальцы.

— Папа, не плачь. Ты мешаешь считать.

Эмбер подняла деревянную звезду и повернула её к свету. Нацарапанные буквы стали почти стёртыми от прикосновений.

— Следующая миссия, — сказала она, — пройти до красной линии.

— А если я не смогу? — спросил Лукас.

Я присел перед ним, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Тогда мы перенесём линию ближе. Но игру не отменим.

Он улыбнулся и снова поднял колено.

За стеклом реабилитационного зала на стене висел новый рисунок, который Эмбер нарисовала углём: два колеса, красный шарф и маленькая звезда между ними. Под рисунком она написала неровными буквами: «Капитан сам выбирает маршрут».

Лукас посмотрел на неё, потом на меня.

— Папа, завтра мы покажем доктору, как играть в «Я вижу».

— Что ты видишь сейчас?

Он поднял глаза на красную линию пола.

— То, до чего доберусь.

И деревянная звезда тихо стукнула о подлокотник, когда он двинул кресло вперёд.

Оцените статью