ЧАСТЬ 4 — Я вернулась в дом, из которого меня выгнали беременной, но при виде сына мой отец побледнел и крепче сжал моё запястье

ЧАСТЬ 4

— Кем? — спросила я.

Вера не ответила сразу. Она посмотрела на Лео, потом на меня и только после этого положила конверт на капот машины.

Итан бросился к нему.

Я перехватила его руку.

— Не смей.

— Ты не понимаешь, что там.

— Десять лет ты решал, что мне понимать. Хватит.

На конверте стояла дата: три дня до моего изгнания. Под ней — печать нотариуса и подпись отца Итана, Ричарда Рида.

Вера раскрыла бумагу.

— Это соглашение о передаче доли в компании. Ричард передавал Анне тридцать процентов, если Майкл признает её права и не выгонит из дома.

Отец резко вдохнул.

— Он подделан.

— Нет, — сказала Вера. — Я была свидетелем подписания.

Мама подняла голову.

— Почему ты молчала?

Вера посмотрела на неё без злости.

— Потому что Майкл сказал, что Анна сама отказалась от сделки. Он показал мне другое письмо. Я поверила ему.

Отец ударил ладонью по капоту. Лео вздрогнул, и я сразу заслонила его собой.

— Он шантажировал меня! — крикнул Майкл. — Если бы я не подчинился, Ричард забрал бы компанию, дом, всё!

— И поэтому ты отдал ему свою дочь? — спросила я.

Он открыл рот, но ответ не нашёлся в бумагах, в цифрах и даже в той ярости, которой он прикрывал страх.

Мама подошла ко мне.

— Анна, я не знала про тридцать процентов.

— Но знала, что меня выгоняют.

— Я боялась.

— Я тоже. Мне было девятнадцать.

Она протянула руку к Лео.

— Можно я хотя бы обниму его?

Лео спрятался за моё плечо.

— Не сейчас.

Мать кивнула. Это был первый ответ, который она приняла без спора.

Итан стоял у машины, глядя на документ.

— Тридцать процентов… — прошептал он. — Ты приехала за долей?

— Я приехала, чтобы сын увидел бабушку и дедушку.

— А теперь хочешь забрать всё?

— Нет. Я хочу забрать только то, что у меня украли.

Вера достала телефон.

— Завтра утром состоится собрание владельцев. Ричард умер шесть месяцев назад. По завещанию доля переходит не Итану, а Анне, если подтверждается соглашение.

Итан дёрнулся.

— Мой отец никогда бы не отдал ей компанию.

— Он отдал ей не компанию, — сказала Вера. — Он отдал ей выбор. Но твой отец знал, что ты использовал беременность как угрозу, и решил не оставлять тебе полный контроль.

Итан посмотрел на меня.

— Ты знала его?

— Нет.

— Он следил за тобой?

— Похоже, да.

Вера кивнула.

— Ричард раз в год получал отчёт о том, что с Анной и ребёнком всё в порядке. Это он оплатил первые два года обучения Лео. Не Итан.

Я не почувствовала благодарности. Только тяжёлую, почти физическую усталость.

— Почему он не пришёл сам?

— Он хотел. Но Майкл сообщил, что ты отказалась от семьи и не желаешь его видеть.

Майкл опустил глаза.

Мама тихо сказала:

— Мы никогда не получали писем?

— Получали, — ответила Вера. — Майкл складывал их в нижний ящик кабинета.

Я посмотрела на отца.

— Где они?

Он не ответил.

— Где письма?

Майкл медленно вошёл в дом. Никто не остановил его. Через минуту он вернулся с жестяной коробкой из-под печенья. Крышка была помята, а внутри лежала пачка конвертов, перевязанных коричневой лентой.

Я узнала почерк на первом.

Ричард писал: «Анна, я не прошу тебя прощать моего сына. Я прошу дать мне шанс не повторить его трусость».

Лео смотрел на письмо через моё плечо.

— Он был моим дедушкой?

— Да.

— Он хотел меня увидеть?

Я кивнула.

— Почему не увидел?

Потому что один человек решил, что чужой страх дороже нашей жизни. Но я не сказала этого вслух. Лео был слишком мал для взрослой жестокости и уже достаточно взрослым, чтобы почувствовать её.

Итан сделал шаг к нему.

— Я могу стать частью твоей жизни.

Лео посмотрел на него прямо.

— Ты даже не пришёл, когда я родился.

— Я боялся.

— А мама не боялась?

Итан опустил руки.

Я видела, как в нём рушится не любовь к сыну — её он ещё не успел почувствовать, — а уверенность, что достаточно назвать себя отцом, чтобы получить место рядом с ребёнком.

— Ты не войдёшь в его жизнь по праву крови, — сказала я. — Только по его согласию. И не сегодня.

— А компания?

— Я не буду руководить ею одна.

Вера удивлённо подняла брови.

— Что ты задумала?

— Продам свою долю сотрудникам. Тем, кто работал там и не участвовал в этом.

Отец резко поднял голову.

— Ты уничтожишь дело всей моей жизни.

— Нет. Я уберу из него людей, которые превращали семью в залог.

Он сделал шаг ко мне.

— Анна, пожалуйста.

Это слово прозвучало непривычно. Не приказ. Не угроза. Просьба, до которой ему понадобилось десять лет и одна папка.

— Я не вернусь жить в этот дом, — сказала я. — Но Лео может приходить к маме, если сам захочет. И ты не прикоснёшься к нему без разрешения.

Отец кивнул.

— Согласен.

Мама заплакала.

— А к тебе?

— Ко мне тоже.

Она поставила на стол чашку, которую держала всё это время. Фарфор звякнул о блюдце.

— Я хочу начать с письма, — прошептала она.

— Начни с правды.

В понедельник Вера подала документы на собрание владельцев. Майкл подписал передачу доли сотрудникам. Итан лишился права распоряжаться счетами компании и уехал из дома Рида один, без гостей и поздравлений. Никакого громкого наказания ему не понадобилось: он потерял именно то, ради чего десять лет заставлял всех молчать, — контроль над чужими решениями.

Перед отъездом Лео остановился у крыльца.

Мама стояла напротив, не приближаясь.

— Можно я позвоню тебе в воскресенье? — спросила она.

Лео посмотрел на меня.

Я не ответила за него.

— Можно, — сказал он. — Но расскажешь мне про папу Ричарда. Не про Итана.

Мама кивнула и прижала пальцы к губам.

Отец остался у двери. В руке он держал ту самую жестяную коробку с письмами.

— Анна, — позвал он.

Я обернулась.

— Я не знаю, как это исправить.

— Начни с того, чтобы больше ничего не прятать.

Он передал коробку Вере, а Вера — мне.

В машине Лео открыл первый конверт и прочитал вслух:

— «Я надеюсь, однажды ты приведёшь ко мне своего сына».

Он поднял глаза.

— Мы привели его, правда?

Я посмотрела на крыльцо, на мать, которая впервые не пряталась за сетчатой дверью, и на отца, стоявшего рядом с пустыми руками.

— Да, — сказала я. — Но дальше он сам решит, к кому идти.

Лео сложил письмо и прижал его к груди.

А в жестяной коробке под его ладонью шуршала жизнь, которую мой отец десять лет пытался запереть на медную застёжку.

Оцените статью