ЧАСТЬ 4
Я не дал Кейну договорить.
— Где она?
Он назвал больницу на южной окраине, ту самую, которую Виктор много лет финансировал через мой фонд. Я знал её коридоры, запасные входы и даже звук лифта, который заедал между третьим и четвёртым этажами.
Виктор тоже это знал.
Он бросился к боковому проходу, но один из охранников схватил его за воротник. Ткань треснула, и под ней показалась белая полоска шрама на шее.
— Не трогайте его, — сказал я.
Виктор усмехнулся.
— Наконец-то решил играть в героя?
— Нет. Я решил узнать, сколько людей ты успел продать.
Мэттью вцепился в мою руку.
— Мы едем с тобой?
Я посмотрел на его братьев. Они стояли рядом, плечом к плечу, словно четыре маленьких солдата, которым никто не объяснил, почему взрослые всё время лгут.
— Да, — ответил я. — Все вместе.
Элеонора резко качнула головой.
— В больнице опасно.
— Они уже всю жизнь в опасности.
Кейн поднял папку.
— Я останусь здесь с охраной. Нужно сохранить документы.
— Нет, — сказал я. — Ты поедешь со мной. Если Виктор увидит тебя, он поймёт, что больше не может прятаться за чужими подписями.
Виктор рассмеялся.
— Ты думаешь, бумаги что-то изменят? Мария умрёт без пересадки. И только я знаю, где лежит разрешение на её операцию.
Я подошёл к нему так близко, что увидел на его ресницах пыль от штукатурки.
— Ты сам только что признался, что держишь её жизнь в руках.
— Я сказал, что знаю, где бумага.
— Разница небольшая.
— Для тебя — нет. Для меня — жизнь.
Он всё ещё думал о себе. Даже зажатый у лестницы, с разорванным воротником, он считал, что последняя карта у него.
Я велел охранникам связать его пластиковыми стяжками. Не ради наказания. Ради того, чтобы он не исчез до того, как Мария увидит его лицо.
В больницу мы приехали в 23:17. Дождь бил по лобовому стеклу, а в приёмном отделении мигала лампа над стойкой. Пахло хлоркой и перегретым пластиком.
Дежурная медсестра увидела Кэйна и побледнела.
— Палата четыреста двенадцать, — сказала она. — Но Виктор приказал никого не впускать.
— Виктор больше не отдаёт приказов, — ответил я.
В лифте мальчики стояли вокруг Элеоноры. Мэттью держал металлический жетон. Я заметил, что на обороте была выгравирована не только дата, но и буква «С».
— Что она значит? — спросил я.
Элеонора долго молчала.
— София дала его Мэттью перед тем, как уехать.
— Ты сказала, что она погибла пять лет назад.
— Я сказала, что видела её машину у реки.
Лифт дёрнулся.
— Что ты хочешь сказать?
Она закрыла глаза.
— София могла быть жива после той ночи. Я не знала наверняка. Но каждую неделю получала деньги на детей от человека, который подписывался буквой «С». Я думала, это сама София.
Кейн резко обернулся.
— Почему ты не сказала Александру?
— Потому что в первом письме было написано: «Если он узнает, Виктор убьёт Марию».
Двери открылись на четвёртом этаже.
За ними стоял пустой коридор и каталка с разложенными медицинскими инструментами. В палате 412 горел свет.
Мы вошли.
Мария лежала под тонким покрывалом, подключённая к аппарату. Она была худее, чем на последней фотографии, которую я видел шесть лет назад, но глаза оставались прежними.
— Александр? — прошептала она.
Я опустился рядом с кроватью.
— Я здесь.
— Ты привёл их?
Я не успел спросить, откуда она знала. Мальчики подошли к кровати. Мария посмотрела на них и заплакала.
— София говорила, что они похожи на тебя.
— Ты знала?
— Она приходила ко мне после родов. Виктор следил за палатой. София сказала, что если со мной что-то случится, ты должен найти детей.
— Почему ты молчала столько лет?
Мария с трудом вдохнула.
— Я не молчала. Я писала тебе. Виктор забирал письма.
Кейн достал из папки тонкую пачку конвертов, перевязанных бечёвкой.
— Они были спрятаны в архиве клиники, — сказал он. — Я нашёл их сегодня утром.
На первом конверте стояло моё имя. Почерк Софии.
Я вскрыл его дрожащими пальцами.
«Александр, если ты читаешь это, значит, дети вернулись к тебе. Я не бросила их. Я спрятала их от человека, который хотел превратить нашу семью в собственность».
Я перечитал строку и не заметил, как Мэттью положил голову мне на плечо.
В письме София объясняла всё.
Она действительно родила четверых мальчиков в клинике Кейна. После родов Виктор подменил документы и сообщил ей, что дети не пережили осложнений. Когда она узнала правду, он пригрозил Марии и показал поддельный договор, будто я отказался от отцовства ради защиты бизнеса.
София не поверила ему до конца.
Она попросила Элеонору вывезти детей в другой штат, но сама осталась, чтобы собрать доказательства. В ночь, когда её машина нашли у реки, она успела передать Кэйну часть документов. Тело так и не обнаружили.
Я сжал письмо.
— Значит, она могла быть жива.
Элеонора опустила взгляд.
— Я не знаю.
И тут Мэттью тихо сказал:
— Она была у нас.
Все повернулись к нему.
— Когда?
— Перед тем как мы приехали к Элеоноре. Женщина в жёлтом шарфе стояла за воротами. Она сказала, что папа наконец услышит правду.
Мой пульс ударил в виски.
— Ты видел её лицо?
Мэттью кивнул.
— Она плакала. И сказала, чтобы я отдал тебе жетон, если ты будешь добрым.
Я не мог дышать.
За дверью раздались шаги. Виктор, которого охранники привезли следом, вошёл в палату с руками, скованными спереди. Он увидел письмо и сразу понял, что проиграл.
— Не читай дальше, — сказал он.
— Почему?
— Потому что там нет счастливого конца.
Я поднялся.
— Ты украл моих детей, уничтожил письма Марии, подделал мою подпись и пять лет держал всех в страхе. Что ещё ты спрятал?
Виктор посмотрел на Марию.
— Разрешение на пересадку у меня в сейфе.
— Код.
— Если я его назову, ты отнимешь у меня всё.
Мария слабо улыбнулась.
— Ты уже всё отнял у себя сам.
Виктор вздрогнул и отвернулся.
Я достал телефон и набрал номер финансового директора фонда. Спустя минуту он подтвердил то, чего Виктор не знал: после смерти Софии я изменил правила доступа к сейфу. Разрешение хранилось не в одном месте. Нужны были две подписи — моя и подпись Марии.
— Ты не можешь подписать, — прошептал Виктор.
Мария протянула руку.
— Могу.
Кейн подготовил документы прямо на тумбочке. Мария подписала их медленно, делая паузу после каждой строки. Я поставил подпись рядом.
Аппарат у её кровати продолжал мерно пищать.
Виктор смотрел на бумаги, словно видел, как рушится его собственное имя.
— Я делал это ради фонда, — сказал он. — Твой отец оставил его без наследника. Я удерживал всё на плаву.
— Ты удерживал не фонд, — ответил я. — Ты удерживал людей за горло.
Он хотел возразить, но Мария перебила:
— А Софию ты тоже спасал?
В палате стало тесно от одного вопроса.
Виктор опустил голову.
— Я не собирался её убивать.
Элеонора резко повернулась к нему.
— Тогда почему её машина оказалась в реке?
— Она сама уехала.
— Куда?
Виктор взглянул на меня.
— В порт. Она собиралась исчезнуть с детьми и всеми документами.
Я почувствовал, как Мэттью сильнее сжал мою ладонь.
— Ты видел её после той ночи?
Виктор молчал слишком долго.
Кейн подошёл к нему.
— Отвечай.
— Нет.
— Ложь, — сказал Мэттью.
Ребёнок смотрел на Виктора спокойно, почти без страха.
— Она сказала, что ты сердился. Но потом сказала, что папа найдёт нас.
Виктор поднял глаза.
— Где она?
— Я не знаю.
Это была первая фраза, в которой он звучал не как хозяин чужой судьбы, а как человек, потерявший единственную нитку к собственной власти.
Мы передали документы и его признания представителям фонда и официальным органам, но я не поехал за ним. У меня была другая задача.
Мария получила лечение. Разрешение, которое Виктор прятал как оружие, стало её шансом на жизнь.
Перед операцией она попросила оставить детей рядом.
— Я хочу, чтобы они знали, — сказала она, — что в нашей семье никто больше не будет решать за них, где им жить и кого любить.
Я сел у кровати. Четверо мальчиков устроились на полу, раскладывая перед собой карандаши из больничной коробки. Мэттью рисовал четыре одинаковых домика, а над ними — женщину в жёлтом шарфе.
— Это мама? — спросил я.
— Да.
— Ты уверен?
Он поднял на меня глаза.
— Она сказала, что ты узнаешь её по тому, что она не станет входить первой.
В коридоре кто-то остановился.
Тонкие шаги. Запах апельсиновой корки. И шорох ткани.
Элеонора выбежала наружу, но коридор уже был пуст. На стуле возле палаты лежал жёлтый шарф, а в его складке — сложенная записка.
Я развернул её.
«Александр, не ищи меня с оружием. Приди туда, где ты впервые сказал, что любишь меня. Один. И приведи мальчиков, если они сами захотят».
Подпись была не «София».
Только маленькая буква «С».
Я посмотрел на четырёх сыновей. Мэттью держал рисунок, на котором женщина в жёлтом шарфе стояла у реки, а рядом с ней — мужчина без оружия.
Мария, ещё слабая после операции, улыбнулась мне.
— Иди, Александр.
— А если это ловушка?
— Тогда впервые в жизни иди не как Моретти.
Я снял кобуру и положил её на край тумбочки.
Мэттью поднялся.
— Мы пойдём вместе.
Я взял его за руку, а остальные трое встали рядом. В коридоре пахло апельсинами, лекарствами и мокрой шерстью жёлтого шарфа.
На рисунке у реки женщина ждала нас, но лицо её мальчик оставил пустым.
— Почему ты не нарисовал ей лицо? — спросил я.
Мэттью посмотрел на меня и ответил:
— Потому что ты должен сам его увидеть.
Пропустили начало?




