ЧАСТЬ 4
Я выхватила бланк так резко, что бумага порвалась у самого края.
Подпись была не Дэниела.
Я знала это лучше любого эксперта. Дэниел всегда выводил букву «Д» одним длинным движением, а здесь первая буква была короткой, угловатой, почти детской.
Но имя под ней заставило меня перестать дышать.
«Роберт Вейл».
Мой свёкр.
Он умер семь лет назад.
— Кто такой Роберт Вейл? — спросил страховой представитель.
— Отец Дэниела, — ответила я.
Моника побледнела.
— Это ничего не доказывает.
— Он умер до того, как появился этот договор, — сказал Харпер.
Мужчина в жилете перевернул бланк.
— Подпись поставлена не здесь. Её вырезали из старого документа и перенесли на копию. Но вопрос не в подписи. Вопрос в том, кто передал мне этот бланк.
Все посмотрели на Монику.
Она попятилась.
— Я не передавала.
— Передали ночью, — сказал мужчина. — В конверте была записка: «Проверьте, не пытается ли Клэр получить деньги за урожай, который она сама продала».
У меня похолодели ладони.
— Ты хотела не только забрать яблоки, — сказала я Монике. — Ты хотела сделать так, чтобы я выглядела мошенницей.
Моника резко повернулась к соседям.
— А что мне оставалось? Дэниел обещал помочь моему брату!
— Дэниел никому не обещал денег, — возразил Харпер.
— Он обещал! В тот день, когда нашёл у брата мастерскую в долгах. Сказал, что даст часть урожая, если тот починит пресс.
— И он дал, — сказала я.
Моника моргнула.
Я вспомнила последнюю неделю жизни Дэниела. Он вернулся домой поздно, с масляным пятном на рукаве. Сказал, что отвозил яблоки в мастерскую. Я тогда не стала спрашивать.
— Дэниел помог твоему брату не деньгами, — продолжила я. — Он отдал ему старый пресс и договорился о работе. Но твой брат продал пресс, а ты решила взыскать с меня несуществующий долг.
— Он всё равно должен был вам!
— Нет. Ты должна была попросить.
— Я просила! — выкрикнула Моника. — Ты не слушала!
— Ты пришла за два дня до похорон и сказала, что у меня теперь слишком много земли для одной женщины. Это не просьба.
На улице стало тяжело стоять. Я чувствовала боль в спине, запах раздавленных яблок и руку Бена, вцепившуюся в мою ладонь.
— Что будет с садом? — спросил он.
Страховой представитель посмотрел на ветви.
— Если повреждения нанесены намеренно, выплату можно оспорить. Но у вас есть три дня, чтобы показать, что деревья не погибнут.
— Мы покажем, — сказала я.
— Кто это «мы»? — тихо спросила Моника.
Я повернулась к ней.
— Все, кто ел эти яблоки, пока ты считала их своими.
Харпер сразу снял пальто.
— Я умею делать прививки.
— Я принесу инструменты, — сказала миссис Рид.
Лео поднял блокнот.
— Я буду считать ветви.
Даже водитель фургона остался помогать. Он вернул ящики, которые ещё не успел отвезти на ярмарку, и сложил их у сарая.
Моника стояла отдельно, прижимая к груди пустое ведро.
— А я? — спросила она.
Я посмотрела на неё долго.
— Ты будешь возвращать то, что унесла.
— Я не смогу одна.
— Поэтому попросишь.
Она опустила взгляд.
К полудню мы нашли сорок семь целых яблок в её кухне, девятнадцать банок варенья и три ящика, спрятанных в сарае её брата. Он приехал сам, злой и испуганный, но, увидев бумаги, перестал спорить.
— Это всё было её решением, — сказал он.
— А подпись? — спросил Харпер.
Брат Моники провёл рукой по лицу.
— Я распечатал бланк. Она попросила поставить имя отца Дэниела. Я не знал, что он умер.
Моника закрыла глаза.
Это было не оправданием. Но это была вся правда.
Она вернула деньги водителю из собственных сбережений, а потом продала старую машину, чтобы оплатить восстановление части забора. Брат пришёл на следующий день и сам признался в подделке перед страховой компанией. Никто не отправлял их за решётку. Договор расторгли, ярмарка отказалась покупать у них товар, а мастерскую брату пришлось закрыть и начать выплачивать долги по частям.
Но самое тяжёлое наказание Моника выбрала сама.
Каждое утро она приходила к моему саду и работала там до темноты. Не заходила без разрешения. Не прикасалась к плодам. Только подвязывала повреждённые ветви и записывала, сколько из них выжило.
На третий день страховой представитель снова приехал.
Он осмотрел деревья, корни и срезы.
— Большинство восстановится, — сказал он. — Но урожай будет маленьким.
— Маленький тоже считается? — спросила я.
— Если его соберут честно.
Я подписала документы.
Выплата пошла Эвелин и Лео, как хотел Дэниел. Я оставила себе только деньги на ремонт забора и лечение деревьев.
Через неделю Эвелин пришла в сад, опираясь на трость. Она держала в руках жестяную коробку.
— Это нашла Лео, — сказала она.
В коробке лежал старый карандаш Дэниела и записка, сложенная вчетверо.
«Клэр, если ты читаешь это, значит, я снова всё усложнил. Не продавай сад из страха. И не отдавай его из жалости. Сад — это не только урожай. Это место, где люди показывают, кто они есть».
Я перечитала записку дважды.
Моника стояла неподалёку, у самой сломанной яблони.
— Он был хорошим человеком, — сказала она.
— Был.
— Я думала, он презирал нас за долги.
— Он просто не хотел, чтобы ты просила его молча.
Она кивнула.
— Я не умею просить.
— Научишься.
Моника достала из кармана маленький мешочек с семенами.
— Это из яблок, которые я спрятала. Можно посадить?
Я посмотрела на семена, потом на обломанную ветвь.
— Можно. Но не здесь.
— Почему?
— Здесь будут расти деревья Дэниела. А ты посади их у своего дома и каждый год говори, откуда они взялись.
Она сжала мешочек.
— Чтобы все знали?
— Чтобы ты знала.
Весной на старом дереве появились первые белые цветы. Их было всего семь, и каждый мы пересчитали вместе: я, Бен, Лео, Эвелин и даже Моника.
Бен повесил на ветку новую табличку. Не обвинение. Просто деревянный круг с выжженной надписью: «Сад Дэниела. Собирать только вместе».
Моника долго смотрела на неё.
— Ты могла выставить меня на улицу, — сказала она.
— Могла.
— Почему не выставила?
Я взяла с ветки первое маленькое яблоко. Оно было кривым, зелёным и совсем не похожим на те, которыми Дэниел гордился.
— Потому что Дэниел выращивал деревья не для того, чтобы люди оставались голодными. Но это не значит, что им разрешено ломать ветви.
Моника кивнула и протянула ладонь.
Я разрезала яблоко своим старым садовым ножом и отдала ей половину.
Вторая половина досталась Бену.
Он откусил, поморщился и засмеялся.
— Кислое.
— Зато наше, — сказала я.
Над нами шевельнулись семь белых цветов, и на доске рядом с весами Моника впервые написала не чужое имя, а своё — под строкой: «Сегодня помогла спасти ветвь».
Пропустили начало?




