ЧАСТЬ 4
— …и с долгом, который записан на дом его матери, — закончил Томас.
Я сидела в бухгалтерской комнате, где пахло бумагой, корицей и остывшим кофе.
— Что будет с помещением? — спросила я.
— Если вы откажете, заявка закрывается.
— Закройте сегодня.
Томас кивнул и убрал договор в шкаф.
Но на этом последствия не закончились.
Через два дня в аудиторской фирме Эдуардо собрали комиссию по внутренней проверке. Он действительно выгрузил таблицы с контактами клиентов и будущими расчётами. Не украл деньги, как предполагала Карла, но нарушил правила доступа и пытался использовать служебные сведения для собственного дела.
Его отстранили.
Потом уволили.
Я узнала об этом от Томаса, а не от Эдуардо. Он больше не звонил, зато его мать трижды приходила к управляющей компании и требовала отменить долг.
— Вы должны помочь, — сказала она мне в четверг утром.
Она стояла в коридоре второго этажа, сжимая старый платок. На его уголке была вышита маленькая красная роза, и нить уже распустилась.
— Я не брала этот заём, — ответила я.
— Но вы можете сдать ему кабинет. Тогда инвестор заплатит.
— Инвестора не существует.
Она отвела глаза.
— Карла обещала, что у её отца большие связи.
— А вы обещали мне, что ваш сын уважает меня.
Её лицо напряглось.
— Он ошибся.
— Он ошибался пять лет, пока я оплачивала его обучение. А потом очень точно выбрал женщину, которую счёл богатой.
Она подняла на меня взгляд.
— Я думала, ты удерживаешь его рядом из-за денег.
— У меня были деньги. У него была моя любовь. Я не понимала, что он перепутал одно с другим.
На следующий день выяснилось, что дом не придётся продавать немедленно. Но только потому, что родственники матери Эдуардо отказались продлевать гарантию и потребовали от неё самой закрыть часть долга. Больше она не могла хвастаться сыном на семейных встречах.
Карла исчезла из города. Позже стало известно, что она годами представлялась дочерью состоятельных семей, появлялась на открытых мероприятиях, фотографировалась рядом с предпринимателями и выбирала мужчин, которым нужны были не отношения, а быстрый путь наверх.
Эдуардо оказался для неё удобной целью.
Но жертвой он стал не сразу.
Сначала он сам поверил в собственную исключительность.
Через неделю я зарегистрировала марку пекарни. Наняла восьмерых женщин из нашего района и передала им часть заказов, которые прежде не успевала выполнять одна. Второй магазин открылся в другом здании, тоже принадлежавшем мне.
Я больше не скрывала этого.
Но и не превращала собственность в повод смотреть на людей сверху. Каждое утро по-прежнему проверяла тесто, потому что деньги не могли определить, достаточно ли поднялся пирог.
Вечером через два месяца после скандала в стекло магазина постучали.
Три раза.
Я увидела Эдуардо. Он похудел, промок до нитки, а воротник дешёвой куртки прилип к шее.
Я не открыла.
— Мариана, пожалуйста. Мне нужно поговорить.
— Говори оттуда.
Он положил ладонь на стекло.
— Я всё потерял.
— Ты потерял работу и деньги Карлы.
— Я должен больше, чем могу выплатить. Мать не разговаривает со мной. Ни одна фирма не хочет меня брать.
— У тебя есть образование.
— Мне нужна помощь.
Я стояла за витриной, между подносом с остывающими пирожными и стойкой с бумажными пакетами. В воздухе пахло кукурузой и жжёным сахаром.
— От кого? — спросила я.
Он сглотнул.
— От тебя.
— От пекарки?
— Не надо так.
— А как надо? Ты стеснялся сказать матери, чем я занимаюсь. Позволил ей раздавить мои заказы. Сказал другой женщине, что вычеркнул меня из жизни. А теперь пришёл за помощью к той, которую считал слишком маленькой.
— Я был ослеплён.
— Нет. Ты просто хотел, чтобы рядом стояла женщина, которой можно хвастаться.
Он прижался лбом к стеклу.
— Я могу работать здесь.
Я не ответила.
— На складе. С уборкой. Где угодно. Вычитай из зарплаты долг, если хочешь.
В его голосе уже не было прежней уверенности. Но мне было больно не от его жалкого вида. Мне было больно от воспоминания о мальчике, который когда-то делил со мной один суп на двоих и обещал, что никогда не забудет мою поддержку.
Я вспомнила и другое: каблук на моём пирожном, белый крем на плитке, его смех в случайно принятом звонке.
— Я не найму тебя, — сказала я.
Он поднял голову.
— Даже на испытательный срок?
— Даже так.
— Ты хочешь, чтобы я окончательно сломался?
— Нет. Я хочу, чтобы ты впервые сам отвечал за то, что построил.
— Я не знаю, как это сделать.
— Начни с честной работы. Не в моём магазине. И не за мой счёт.
Он долго смотрел на меня.
— А ты правда никогда меня не любила?
Вопрос оказался тяжелее, чем я ожидала.
— Любила. Поэтому пять лет не замечала очевидного.
— Тогда почему не можешь помочь?
— Потому что любовь не превращает презрение в долг, который я обязана оплачивать.
Он убрал руку от стекла.
— Моя мать сказала, что ты всегда считала себя лучше нас.
— Я не считала себя лучше. Я просто перестала соглашаться на меньшее.
Эдуардо посмотрел на вывеску над входом, где теперь было написано моё имя и название пекарни.
— Ты могла сказать мне, что всё это твоё.
— Могла. Но тогда я бы никогда не узнала, кто ты, когда думал, что у меня ничего нет.
Он опустил голову.
— Мне очень стыдно.
Я верила, что ему стыдно. Но это не возвращало мне пять лет и не отменяло его поступков.
— Иди домой, Эдуардо.
— У меня больше нет дома.
— Тогда найди комнату, устройся на работу и начни выплачивать долг матери. Не проси у меня путь короче.
Он кивнул и ушёл под дождь.
Я не звонила ему вслед.
На следующий день его мать пришла не требовать, а вернуть мне чек. Когда-то она оставила его за разбитую витрину, хотя ущерб был меньше суммы.
— Я не могу вернуть всё, — сказала она. — Но начну с этого.
Я взяла чек.
— Вам не нужно приходить сюда ради меня.
— Я пришла ради себя. Я должна была увидеть, кого воспитала.
Она положила на прилавок тот самый платок с распустившейся розой.
— Это не подарок. Просто… я нашла его в машине и вспомнила, как ты зашивала мне подол перед семейным ужином.
Я не стала обнимать её.
Но вернула платок.
— Оставьте. Он ваш.
Она ушла, а я снова занялась тестом.
В субботу новая сотрудница, Лусия, неуверенно спросила:
— Это правда, что вы хозяйка всей площади?
— Правда.
— Тогда зачем вы сами моете противни?
Я вытерла ладони полотенцем и посмотрела на духовку, где поднимался очередной кукурузный пирог.
— Потому что аренда платит за стены, а не за вкус.
Лусия улыбнулась.
В этот момент прозвенел таймер.
Я открыла духовку. Горячий воздух ударил в лицо, и сладкий запах заполнил магазин, где когда-то лежали раздавленные пирожные.
На подносе стояли тридцать шесть новых мини-пирогов.
Я достала первый, разломила его пополам и протянула Лусии.
— Попробуй. Только не дай ему сгореть.
И она рассмеялась, а над прилавком тихо звякнул колокольчик от новой двери холодильника — той самой, которую я купила на деньги от первого большого заказа после всего этого.
Пропустили начало?




