ЧАСТЬ 4
Фонд носил моё имя.
Я смотрел на лист и не мог понять, как моё имя оказалось там, где я его никогда не ставил.
Лео поднял квитанцию.
— Пап, ты платил за мои занятия?
— Я платил за часть. Остальное… — Я перевёл взгляд на Марту. — Остальное я занимал, продавал, откладывал по мелочи.
Марта тяжело опустилась на стул.
— Фонд открыла Голди.
Голди сжала рукоять ходунков. Её пальцы послушно разжались не сразу.
— Я не могла быть рядом, — сказала она. — Но могла платить.
— Откуда? — спросил я.
Марта достала из сумки ещё несколько листов. На каждом стояла одна и та же подпись — Голди, неровная, почти детская.
— После ухода она продала свою долю в семейной мастерской. Деньги положили в фонд. Выплаты шли через мой счёт, чтобы Артур не узнал отправителя.
Я вспомнил годы, когда в почтовом ящике появлялись странные уведомления о «благотворительной компенсации». Тогда я думал, что это обычная помощь для семей с детьми с инвалидностью. Я подписывал бумаги, не задавая вопросов.
— Ты могла просто сказать мне, — произнёс я.
— Могла.
— Ты могла приехать.
— Могла.
— Тогда почему не приехала?
Голди посмотрела на Лео.
— Потому что в первый год я пришла к вашему дому. Стояла за автобусной остановкой и видела, как ты несёшь его из поликлиники. Он плакал, а ты пел ему одну и ту же песню. Я хотела подойти. Потом у меня выпала сумка, я не смогла поднять её с тротуара и поняла, что болезнь уже началась.
Она провела ладонью по лицу.
— Я испугалась, что однажды Лео увидит не мать, а человека, которого нужно удерживать.
— Я бы удерживал, — сказал он.
— Я знаю. Поэтому и ушла.
Эти слова ударили сильнее обвинения.
Марта подняла голову.
— Я думала, что делаю правильное. Ваша бабушка умирала у меня на руках. Я видела, как она перестала узнавать людей. Я решила, что Голди должна исчезнуть до того, как станет такой же.
— Ты решила за всех, — сказал я.
— Да.
Это было первое признание, которое не требовало доказательств.
Я развернул последний лист. Это был не банковский документ, а письмо Виктории Рид, той самой сотрудницы больницы. Она писала, что в день подписания отказа Голди была в состоянии тяжёлого послеродового расстройства, не спала трое суток и говорила, что навредит сыну. Виктория просила не оформлять отказ окончательно, но Марта надавила на неё, заявив, что Голди опасна.
Рядом лежала копия медицинского заключения: Голди не представляла непосредственной угрозы ребёнку. Ей требовалось лечение и наблюдение.
Я закрыл глаза.
Восемнадцать лет я считал, что жена увидела диагноз и выбрала не нас. Оказалось, она была больна, напугана и окружена людьми, которые принимали решения вместо неё.
Но это не возвращало ни одной ночи.
— Я не могу простить тебя сегодня, — сказал я Голди.
— Я не прошу сегодня.
— И не обещаю, что прощу завтра.
— Я подожду.
Лео посмотрел на нас обоих.
— А я хочу увидеть комнату с зелёными шторами.
Голди улыбнулась.
— Там ужасные обои.
— Тогда я буду критиковать их как сын.
Мы вошли в комнату втроём. На стене висела фотография Лео в семь лет — он стоял на сцене школьного театра в костюме лиса. Я никогда не видел этого снимка. Рядом лежала коробка с билетами, рисунками и записками, которые Голди собирала все годы.
На самом дне находилась моя старая открытка.
Я резко повернулся к Марте.
— Ты отдала ей её?
Марта покачала головой.
— Нет. Голди нашла такую же в киоске и попросила меня купить. Она хранила её рядом с письмом, хотя не знала, отправил ты свою или выбросил.
Я вынул из кармана собственную открытку и положил рядом с той, что лежала в коробке. На одной были бумажные птицы. На другой — такие же, но одна птица была вырезана чуть криво.
Лео взял обе.
— Значит, вы оба всё это время писали друг другу, не отправляя?
— Похоже, — ответил я.
Голди протянула руку. Я не сразу, но вложил в неё свою ладонь. Её пальцы дрожали, и мне пришлось держать её крепче.
— Артур, я не была хорошей матерью, — сказала она.
— Ты была матерью, которая испугалась.
— Это не одно и то же.
— Нет. Но это и не ничто.
Лео сел на край кровати.
— Я не хочу, чтобы вы спорили о том, кто виноват. Я хочу знать, что будет завтра.
Марта вытерла лицо.
— Завтра я передам вам все документы. И заявление, которое подписала вместо Голди.
— Зачем? — спросил я.
— Потому что она должна получить обратно своё имя. Даже если слишком поздно для прежней жизни.
Я посмотрел на Голди. Ей было трудно удерживать голову, но она не отводила взгляда от сына.
— Мы можем начать с завтра, — сказал я.
Голди слабо усмехнулась.
— Только не говори «сначала».
— Не скажу.
Лео достал из кармана свечу, которую снял с именинного пирога. Маленькую, восковую, с расплавленным краем.
— Я принёс её, потому что не успел загадать желание, — объяснил он.
— И какое же? — спросила Голди.
Он поставил свечу в пустой стакан на прикроватной тумбочке.
— Чтобы в следующий день рождения нас было не трое, а столько, сколько сможет прийти.
Марта опустила глаза. Я сжал ладонь Голди. Она ответила слабым движением.
За стеной зазвонил телефон, но никто не пошёл отвечать.
Лео зажёг свечу спичкой и наклонился к матери.
— Мама, задуешь со мной?
Голди долго смотрела на огонь.
Потом подняла дрожащие губы к маленькому пламени — и Лео наклонился вместе с ней.
Пропустили начало?




