ЧАСТЬ 4
…Я не сразу понял смысл его слов.
— Повторите, — попросил я.
Управляющий говорил быстро, будто боялся, что мать вырвет телефон из моей руки.
— Дом Ханны оплатили с вашего счёта. Деньги перевела Мэгги за три дня до развода. В назначении платежа указано: «возврат семейного займа».
Ханна побледнела.
— Какого займа?
Мэгги опустилась на край стула. На её пальто таяли снежинки, оставляя тёмные точки на ткани.
— Я заняла деньги у Итона, — сказала она.
— Ты сказала, что дом куплен на мои деньги от продажи квартиры, — прошептал я Ханне.
— Я так думала. Ты сам сказал, что деньги пришли от продажи.
Внутри меня будто открылась ещё одна дверь, за которой стояли семь лет заблуждений.
— Мэгги, зачем ты купила ей дом?
Она смотрела на меня, не поднимая глаз.
— Потому что знала: ты не простишь ей меня, если узнаешь, что я выгнала её из квартиры беременной.
Ханна резко повернулась.
— Ты не выгнала меня. Ты сказала, что Итан подписал бумаги и не хочет видеть ни меня, ни ребёнка.
— Я думала, он однажды поймёт, — прошептала мать.
— Что именно? — спросил я. — Что ты разрушила мою семью из любви ко мне?
Мэгги сжала сумочку. Металлическая застёжка щёлкнула.
— Я боялась стать тебе ненужной.
Это было настолько простое признание, что злость на секунду потеряла форму. Моя мать не оправдывалась. Она не изображала жертву. Она наконец назвала то, что семь лет прятала за разговорами о деньгах и долге.
Но простота причины не уменьшала цены.
— Ты могла позвонить мне, — сказала Ханна.
— Ты бы не поверил.
— Я бы поверил, если бы ты сказала правду.
— А ты бы вернулся к ней, — ответила Мэгги. — И оставил бы меня одну с компанией, долгами и больным отцом.
Я вспомнил последние месяцы перед разводом. Отец лежал в больнице, фирма почти развалилась, а Мэгги каждый вечер звонила мне и говорила, что Ханна давит на меня. Я был молодым, уставшим и слишком гордым, чтобы признаться: мне страшно.
Но это не делало её поступок менее жестоким.
Ной тихо спросил:
— Значит, папа правда мой?
Я опустился перед ним на колени. Колени коснулись ковра, на котором были вышиты маленькие золотые колокольчики.
— Да. Если ты позволишь, я хочу стать твоим папой.
— А ты опять уедешь?
Этот вопрос оказался тяжелее любого обвинения.
— Я не могу вернуть семь лет. Но я могу прийти завтра. И послезавтра. И каждый день, который ты сам выберешь.
— Даже если мама скажет, что ты плохой?
Ханна закрыла глаза.
— Я никогда так не говорила.
— Я знаю, — ответил Ной. — Ты говорила, что он потерялся.
У меня перехватило горло.
Ханна встала и подошла к столу. Она развернула письмо, которое семь лет хранила в папке.
— Прочитай.
Я взял лист. Бумага пахла пылью и корицей. В первых строках Ханна писала, что беременна, что врач подтвердил срок, что она не требует обещаний и денег. Ей нужно было только, чтобы я пришёл и сам решил, каким отцом хочу быть.
Внизу стояла фраза: «Я буду ждать тебя до полуночи. Если не придёшь, я всё равно расскажу сыну, что ты когда-то любил нас».
Я не смог дочитать сразу.
— Почему ты не показала это раньше?
— Я пыталась. Потом ты женился снова, а твой новый адрес Мэгги мне не дала. Когда я нашла тебя через фирму, ты ответил, что не хочешь возвращаться к прошлому.
Я поднял голову.
— Я сказал это, потому что думал, что ты от меня отказалась.
— А я молчала, потому что думала, что ты отказался от нас.
Между нами стоял Ной, маленький и растерянный, с мятой бумажной звездой в руке.
Телефон снова зазвонил. Управляющий сообщил, что передача акций уже оформлена. Мэгги отдала фирму не мне, а городскому фонду, который помогал семьям, потерявшим жильё.
— Ты отдала всё? — спросил я.
— Не всё. Дом Ханны я верну вам. Он был куплен твоими деньгами, но она платила налоги и ремонт. Я не стану делать вид, будто могу оплатить семь лет. Поэтому оставлю ей право собственности, а свою долю перечислю фонду.
Ханна долго молчала.
— Ты понимаешь, что это не вернёт Итона?
— Понимаю.
— И не сделает тебя хорошей бабушкой.
— Понимаю.
Мэгги повернулась к Ною.
— Но если ты когда-нибудь захочешь узнать меня, я буду приходить только по просьбе твоей мамы.
Ной посмотрел на Ханну.
— Можно?
Ханна присела перед ним.
— Решать тебе. Но сначала тебе нужно лечь спать.
— А папа?
Я не смел надеяться.
— Папа останется в гостинице, — сказала Ханна. — Завтра утром он придёт к девяти. Если придёт раньше, я не открою.
— Я приду в девять, — сказал я.
Ной нахмурился.
— Не в восемь пятьдесят девять?
— Ровно в девять.
Он протянул мне свою звезду.
— Подержи до завтра. Только не порви.
Я взял её обеими руками.
— Берегу.
Мэгги остановила меня у крыльца.
— Итан.
Я обернулся.
— Я правда любила тебя.
— Я знаю.
— Этого недостаточно?
Я посмотрел на её сумочку, на которую семь лет назад она прикрепила маленький серебряный брелок в виде строительного крана. Я сам подарил его ей в детстве, когда ещё верил, что взрослые умеют строить, а не только ломать.
— Любовь без правды становится клеткой, мама.
Она кивнула, словно получила не ответ, а приговор, которого заслуживала.
В гостинице я не спал. В три часа ночи позвонил управляющему и отказался от должности в фирме. Акции уже ушли фонду, а мне впервые не нужно было доказывать, что я достоин наследства отца.
Утром я пришёл к Ханне ровно в девять.
Ной ждал на крыльце в той же пижаме, поверх которой была надета куртка. В руках он держал новую звезду. На этот раз уголок был приклеен ровно.
— Ты пришёл, — сказал он.
— Я обещал.
— Сегодня у нас репетиция. Ты умеешь вырезать снежинки?
— Очень плохо.
— Тогда будешь вырезать звёзды.
Ханна стояла у двери и наблюдала за нами. На её лице не было прежней боли, но и прощения там пока не было. Только осторожность.
Я не стал просить её снова стать моей женой. Не стал требовать семейного чуда к Рождеству. Некоторые мосты нельзя перейти одним признанием.
Ной протянул мне ножницы и лист жёлтой бумаги.
— Папа, смотри. Здесь нужно оставить середину, иначе звезда развалится.
Я посмотрел на его пальцы, на бумагу, на Ханну, которая впервые не отступила от двери, когда я вошёл.
— Понял, — сказал я.
И под тихий звон колокольчиков мы начали вырезать первую общую звезду.
Пропустили начало?




