ЧАСТЬ 4
Клим улыбался недолго.
Он ещё держал руку на полу, пытаясь подняться, когда снаружи раздался тяжёлый удар по двери. Засов затрещал.
— Открывай! — крикнул лагерный хозяин Гаврила. — Я знаю, что Андрей внутри!
Клим повернулся ко мне.
— Отдай карту. Иначе они войдут.
— Они войдут в любом случае.
— Тогда подумай, что будет с тобой.
Я посмотрела на его нож.
— Я уже думала. Пока тащила Андрея через метель.
Павел быстро подполз к печи и вытащил из-под неё железный прут. Один из шахтёров, Егор, встал рядом со мной. Второй, Митяй, запер внутренний крюк.
— Мы не будем отдавать его, — сказал Егор.
Клим повернулся к нему.
— Ты забыл, кто платит тебе?
— Нет. Я как раз вспомнил, сколько ты недоплатил.
За дверью снова ударили.
Андрей застонал. Его лицо стало белым, а губы пересохли.
— Наталья… — прошептал он.
Я опустилась рядом.
— Я здесь.
— В футляре есть ещё один лист.
— Какой?
— Под картой.
Я достала бумаги. Под свидетельством лежал короткий договор, сложенный вчетверо. На нём стояла печать не лагерного хозяина, а окружного землемера.
Павел прочитал его и тяжело выдохнул.
— Это не разрешение на добычу, — сказал он. — Это договор на поставку серебра государственному арсеналу. Андрей уже продал первую партию. Клим об этом не знал.
Я повернулась к мужу.
— Ты всё это время мог уехать отсюда.
— Мог. Но тогда лагерь забрал бы руду. А люди остались бы без работы и без еды.
За дверью Гаврила крикнул:
— Клим, ты слышишь? Отдай карту, и я забуду про ведомости!
Павел усмехнулся.
— Вот и весь их союз. Один продаёт, другой прикрывает.
Я подняла карту.
— Гаврила! Ты хочешь участок?
— Хочу получить то, что принадлежит лагерю!
— Тогда войди и объясни, почему в твоей печати стоит разрешение на продление моего контракта после его выкупа.
За дверью наступила пауза.
Клим бросился ко мне.
Я не отступила. Перехватила его запястье обеими руками и выкрутила так, что нож выпал на пол. Он оказался легче, чем мешок муки, который я поднимала каждое утро. Клим заорал и рухнул лицом в снег, когда Егор распахнул дверь.
Гаврила стоял на пороге, окружённый четырьмя шахтёрами. У него был дорогой меховой воротник, но снег уже набился ему за шиворот.
— Клим сказал, что Андрей умер, — произнёс он.
— Клим много чего сказал, — ответила я.
Павел вышел вперёд и протянул ему ведомости.
— Здесь твоя печать. Здесь его подпись. Здесь деньги, которые вы удерживали у людей.
Гаврила пролистал бумаги. Его лицо менялось медленно, будто кто-то стирал с него краску.
— Это можно исправить.
— Как? — спросил Егор.
— Я верну часть денег.
— Часть? — Митяй поднял голос. — После того как ты хотел забрать хижину и жилу?
Гаврила посмотрел на меня.
— Женщина, ты не понимаешь, с чем связываешься. Один подписанный лист — и тебя обвинят в краже руды.
Я положила свидетельство на стол.
— Внизу пустое место. Я могу вписать своё имя.
— А потом что? Ты поведёшь шахту?
— Нет.
Я посмотрела на Андрея.
— Мы не будем открывать шахту здесь.
Он попытался приподняться.
— Наталья…
— Если мы начнём добычу, эти люди снова станут зависеть от Гаврилы. Он будет продавать им еду втридорога и считать их долг до самой смерти.
Павел кивнул.
— Тогда что ты предлагаешь?
Я взяла перо, которое лежало возле печи, и написала на свободной строке своё имя. Рука дрожала, но буквы вышли ровными.
— Отправить руду в арсенал напрямую. Деньги разделить между теми, кто работал на перевале. А лагерь закрыть до весны.
Гаврила рассмеялся.
— Ты думаешь, люди пойдут за тобой?
Егор вытащил из кармана свою шахтёрскую книжку и положил её рядом с картой.
— Я пойду.
Митяй положил свою.
— И я.
За ними ещё двое.
Клим, лежавший у порога, поднял голову.
— Вы неблагодарные крысы! Я сделал из вас шахтёров!
— Нет, — сказал Павел. — Ты сделал из нас должников.
Никто не ответил Климу.
Гаврила понял, что потерял не бумагу. Он потерял людей, которые носили его руду, охраняли его склады и верили, что без него не проживут.
Он медленно снял с пояса связку ключей и бросил её в снег.
— Забирайте лагерь.
— Нет, — сказала я. — Лагерь нам не нужен.
Он посмотрел на меня с недоверием.
— Тогда чего ты хочешь?
— Чтобы никто больше не мог купить человека за миску похлёбки.
Я не произнесла это громко. Но все услышали.
Андрею становилось хуже. Его жар поднимался, и нога распухала под повязкой. Нам пришлось сделать носилки из двери кладовой. К вечеру мужчины понесли его вниз, к старой сторожке у лесной дороги, где жил лекарь.
Я шла рядом всю ночь, удерживая фонарь. Каждый раз, когда носилки наклонялись, Андрей открывал глаза.
— Ты оставила хижину, — прошептал он.
— Ненадолго.
— А участок?
— Он записан на нас обоих.
— Ты не обязана делить его со мной.
Я остановилась.
Впереди, в круге света, лежала тропа, занесённая снегом. На моих ладонях засохла кровь Андрея, а в кармане лежало свидетельство с моей подписью.
— Я знаю.
Он смотрел на меня, ожидая ответа.
— Я остаюсь не потому, что ты однажды меня выбрал, — сказала я. — И не потому, что мне некуда идти. Я остаюсь потому, что сама выбрала эту гору.
Андрей закрыл глаза.
— Тогда помоги мне дожить до утра.
— Доживёшь.
— Откуда такая уверенность?
Я поправила ремень на носилках.
— Я однажды уже вытащила тебя из метели. Второй раз будет проще.
Он слабо улыбнулся.
К рассвету мы добрались до сторожки. Лекарь выправил ему ногу и сказал, что ещё несколько часов в снегу — и спасти её было бы невозможно. Андрей остался жив, но ходить без палки ему пришлось учиться заново.
Клим потерял место и долю. Гаврила отдал шахтёрские ведомости и исчез из долины, прежде чем сошёл снег. Павел стал хранителем расчётов, а Егор с Митяем повезли первую партию серебра к арсеналу, где приняли её по договору Андрея.
Я не вернулась в кухонный шатёр.
Вместо этого открыла при сторожке маленькую столовую для тех, кто шёл через перевал. На стене висела та самая деревянная ложка, испачканная мукой в день моей свадьбы. Рядом лежал документ с двумя подписями.
Андрей долго не мог подняться по ступеням. В день, когда он наконец вошёл внутрь без посторонней помощи, он остановился перед картой перевала.
— Здесь пустует северный склон, — сказал он.
— Там снова будут ловушки?
— Будут.
— Тогда я куплю второй топор.
— Зачем?
Я сняла ложку со стены и протянула ему.
— Первый оставь себе. Этим я буду мешать похлёбку, когда все вернутся с гор.
Он взял ложку, посмотрел на белый след муки и тихо сказал:
— Наталья, ты понимаешь, что теперь весь перевал будет знать твоё имя?
Я посмотрела на карту, где моя подпись стояла рядом с его.
— Пусть знает. Но сначала пусть научится произносить его без смеха.
Пропустили начало?




