ЧАСТЬ 4
Я вырвала телефон у Доминика.
— Что значит «стал хуже»?
На другом конце плакала воспитательница из маленького дневного центра, куда я иногда отводила Джейсона.
— У него снова начались судороги, — сказала она. — Врач уже вызвал машину. Но в клинике требуют подтверждение оплаты.
— Я еду.
— Меган, — остановил меня Доминик.
— Если вы собираетесь читать мне лекцию о том, что я не могу оставить работу, выберите другой день.
— Я еду с вами.
Виктор у гаражных ворот коротко усмехнулся.
— Конечно. Сначала она забирает ваши документы, теперь ваш кошелёк. Вы даже не заметили, как вас обвели вокруг пальца.
Доминик повернулся к нему.
— Уведите его из моего гаража.
— У вас нет права отдавать приказы, — прошипел Виктор. — Компания принадлежит мне до окончания сделки.
— Тогда вам будет полезно узнать, что банк уже отменил доверенность.
Виктор посмотрел на меня.
— Это вы всё устроили?
— Нет. Я просто не позволила вам забрать коробку.
Мы с Домиником уехали на его машине. Он настоял, чтобы я сидела рядом, а не на заднем сиденье. Дорога до клиники заняла двадцать три минуты. Он всё время держал телефон в руке, но не звонил никому.
— Вы знали мою мать? — спросил он.
— Я знала только, что она умерла, когда Джейсону было три месяца. Она никогда не рассказывала о вашей семье.
— А письмо?
— Я не видела его.
— Оуэн сказал, что она ждала человека, который не испугается моего гнева.
Я посмотрела на его руки.
— Вы часто пугаете людей.
— Я знаю.
— И вам это удобно.
— Нет. Но после аварии все начали говорить со мной так, будто я уже умер. Сочувствовали, улыбались, а потом забирали то, что им было нужно.
Я хотела ответить резко, но увидела, как он сжал ремень безопасности.
В клинике Джейсон лежал под капельницей. Его лицо было красным от жара, на виске блестела тонкая полоска пота. Я бросилась к нему.
— Мамочка здесь.
Он открыл глаза.
— Мама…
Я держала его за пальцы, пока врач осматривал его. Через несколько минут температура начала падать. Врач сказал, что приступ был вызван инфекцией и обезвоживанием, но оставлять ребёнка дома опасно.
— Счёт оплатил господин Мейсон, — сказала администратор.
Я повернулась к Доминику.
— Я верну вам деньги.
— Не вернёте.
— Верну.
— Тогда считайте это не подарком, а зарплатой за шесть недель, которые вы провели в доме, спасая его от людей вроде меня.
— Это слишком много.
— Для лечения вашего сына — нет.
На следующий день мы вернулись в особняк. В кабинете уже ждали Нэнси и Оуэн. На столе лежала новая папка, но рядом не было Виктора.
— Где он? — спросила я.
— Пытался вывести остаток денег через резервный счёт, — ответила Нэнси. — Банк остановил перевод. Он оставил компанию без доступа к оборотным средствам.
Доминик открыл папку. Внутри лежал отчёт независимого аудитора: Виктор годами списывал средства на несуществующие проекты, а затем собирался продать восточное крыло и исчезнуть. Но была ещё одна строка.
— Он заложил клинику, которая лечила детей сотрудников, — сказал Доминик.
— Что? — я выдохнула.
— В том числе фонд, из которого собирались оплачивать лечение Джейсона.
Доминик поднял голову.
— Виктор хотел закрыть его после сделки.
Я поняла, чего он добивался на самом деле. Не просто денег. Он хотел превратить весь дом в пустую оболочку, чтобы никто не мог потребовать от него прошлого.
— Что вы будете делать? — спросила я.
— Верну фонду деньги. Восточное крыло станет лечебным центром для детей сотрудников.
— Вы можете это себе позволить?
— После аудита — да. Но мне придётся продать часть коллекции отца.
Я посмотрела на перевёрнутую фотографию на столе.
— Вы готовы отказаться от вещей, которые связывают вас с ним?
— Я слишком долго путал память с виной.
Через два дня Виктор пришёл в кабинет без разрешения. Он выглядел измученным, но всё ещё держал подбородок высоко.
— Доминик, мы можем договориться.
— О чём?
— Я верну часть денег. Подпишу признание. Только не трогай компанию.
— Ты уже тронул её.
— Я спасал её от банкротства после смерти твоего отца.
Доминик медленно развернул кресло.
— Ты спасал не компанию. Ты спасал свою схему.
Виктор посмотрел на меня.
— А она? Ты думаешь, она случайно оказалась рядом? Её мать тоже хотела денег.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Моя мать умерла с долгами и не оставила мне ничего, кроме старой фотографии.
— Она оставила тебе доступ к дому.
— Нет, — сказала Нэнси. — Она оставила Меган право узнать правду. Разница огромная.
Оуэн достал из кармана конверт и протянул его мне.
— Это было у меня шестнадцать лет.
Внутри лежало письмо моей матери. Почерк я узнала сразу.
«Если ты когда-нибудь встретишь Доминика, не жалей его. Он не нуждается в жалости. Просто скажи ему, что в ту ночь отец пытался спасти его, а не обвинить».
Я дочитала и подняла глаза.
— Ваш отец вытащил вас из машины, — сказала я. — Поэтому его рука осталась на вашем плече. Моя мать видела это. Он умер, закрыв вас собой.
Доминик долго смотрел на письмо.
— Я думал, он умер, потому что я был за рулём.
— Вы были ребёнком, которого он защищал.
Его лицо дрогнуло. Он отвернулся, но я не стала подходить. Через несколько секунд он сам протянул руку.
Я взяла её.
— Я не умею быть рядом с людьми, — сказал он.
— Зато умеете оплачивать чужие счета.
— Это не одно и то же.
— Тогда начните с простого. Не кричите на меня завтра.
— Не обещаю.
— Вот видите. Уже честнее.
Он улыбнулся — неловко, почти болезненно. Именно так, как в то утро у постели, когда мой сын спал под жёлтым пледом, а я держала его руку, чтобы он не попытался встать.
Через неделю Виктор подписал передачу долей компании и уехал из города. Ему пришлось вернуть деньги фонду, а не получить заветную продажу особняка. Нэнси возглавила новый благотворительный совет. Оуэн получил мастерскую при лечебном центре и больше не прятал старый ящик с инструментами.
А я не стала хозяйкой дома и не отказалась от работы.
Я просто перестала быть для Доминика невидимой.
В тот вечер мы сидели в бывшем кабинете его отца. На столе лежала латунная семёрка, вынутая из старого ключа. Джейсон рисовал рядом машинку с огромными круглыми колёсами.
— Это ваша машина? — спросил Доминик.
— Нет. Это машина, которая умеет тормозить.
Он посмотрел на рисунок, затем на меня.
— Можно я оставлю его здесь?
— Только если не положите сверху важные документы.
— Я научился.
Джейсон поднял рисунок и прикрепил его к пробковой доске поверх старого списка расходов. Внизу он нарисовал три фигуры: себя, меня и Доминика. У Доминика были слишком длинные руки и колёса вместо ног.
Доминик долго смотрел на картинку.
— Почему у меня нет лица? — спросил он.
Джейсон протянул ему карандаш.
— Нарисуй сам.
Доминик взял карандаш. Рука у него дрожала, но он вывел две точки, нос и кривую линию улыбки.
Джейсон одобрительно кивнул.
— Вот теперь похож.
И Доминик, который двадцать лет прятал лицо от собственного прошлого, оставил на бумаге первую улыбку, которую нарисовал сам.
Пропустили начало?




