ЧАСТЬ 4
— Иначе он расскажет прессе, что я сама помогла ему, — закончила Марин.
В переговорной стало душно, хотя кондиционер гудел над нами так громко, что дрожали жалюзи.
Гэвин воспользовался паузой.
— Вот видишь, Рид? Это семейное дело. Марин просто испугалась и втянула тебя в него.
— Замолчи, — сказала она.
— Ты хочешь обвинить меня, но подписи стоят не только на отчётах. Они стоят на переводах. На счетах. На разрешениях, которые ты сама отправляла клиентам.
Я посмотрел на Марин.
Она не отвела взгляд.
— Я отправляла их, — сказала она. — Но не знала, что внутри.
Гэвин усмехнулся.
— Ты была вице-президентом. Неужели хочешь, чтобы все поверили в такую удобную слепоту?
Виктор сжал связку ключей.
— А ты хочешь, чтобы все поверили, будто инженер подписывает отчёт после смерти?
Гэвин шагнул к нему.
— Следи за языком.
Я встал между ними.
— Мы едем на старую стройку.
— Нет, — сказал Гэвин.
— Именно поэтому едем, — ответила Марин.
Он резко схватил её за локоть. На коже сразу проступили белые следы пальцев.
Я ударил ладонью по столу.
— Отпустите её.
Гэвин медленно разжал руку.
— Рид, ты не понимаешь, насколько дорого тебе обойдётся эта преданность.
— Это не преданность. Это расчёт. Если настоящий журнал уничтожат, платить придётся всем.
Он посмотрел на меня с неприязнью, словно я был не человеком, а непредвиденной строкой в бюджете.
В 8:19 мы вышли к машинам. Марин села рядом со мной, Виктор — на заднее сиденье. Гэвин поехал следом.
Старая стройплощадка «Белмонта» находилась за железнодорожной веткой. Дождь превратил землю в липкую глину. У забора уже стоял грузовик, а двое рабочих выносили металлические шкафы.
— Стойте! — крикнула Марин.
Прораб оглянулся.
— У нас распоряжение компании.
— Чьё распоряжение?
Он показал планшет.
На экране стояла электронная подпись Марин.
Она побледнела.
Гэвин вышел из машины.
— Всё законно. Уезжай со мной, Марин.
— Я никуда с тобой не поеду.
— Тогда твой отец отправит документы журналистам.
— Пусть отправляет.
Это стало для него неожиданностью.
Марин шагнула к прорабу.
— Откройте шкафчик номер четыре.
— У меня приказ его вывезти.
Виктор бросил ему связку ключей. Один ключ был коротким, латунным, с выцарапанной цифрой четыре.
— Этот подойдёт.
Прораб вставил ключ. Замок не повернулся.
— Другой, — сказал Виктор. — Гэвин сменил его после обвала.
Гэвин рванулся к шкафчику, но я удержал его за плечо.
— Не трогайте.
— Убери руки!
— Рид, отойди, — сказала Марин.
Я отпустил его.
Она достала из сумочки медную флешку и протянула её Виктору.
— Здесь копия банковских переводов. Я забрала её вчера вечером, когда поняла, что Гэвин использует мой доступ. Но мне не хватало исходных журналов.
Виктор посмотрел на неё.
— Если мы найдём их, ты тоже окажешься под ударом.
— Я уже под ударом.
Он достал из кармана второй ключ — совсем маленький, почти игрушечный.
— Я спрятал его не в шкафчике.
Виктор подошёл к старому бетонному основанию подъёмника и снял ржавую крышку с узкой ниши. Изнутри он вынул жестяную коробку, обёрнутую промасленной тканью.
Гэвин отступил.
— Нет.
Марин открыла коробку.
Там лежал журнал с обгоревшим краем, пачка квитанций и белый конверт с именем её отца.
Она развернула первую квитанцию.
— Это не мои переводы, — сказала она.
Виктор покачал головой.
— Нет. Деньги уходили через благотворительный фонд вашей матери.
Марин словно перестала дышать.
Гэвин выругался и бросился к коробке. Я успел закрыть крышку, но он толкнул меня. Я поскользнулся в грязи и ударился коленом о бетон.
Марин схватила его за рукав.
— Ты сказал, что деньги шли на компенсации семьям.
— Я сказал тебе то, что нужно было сказать.
— А мой отец?
Гэвин вырвал руку.
— Твой отец всё знал. Он подписал первые переводы.
Над площадкой грохнул поезд. На секунду его шум заглушил всех.
Потом из-за забора раздался голос:
— Не все.
К нам шёл пожилой мужчина в тёмном плаще. Марин узнала его сразу.
— Папа.
Роберт Колдуэлл остановился перед дочерью и посмотрел на журнал.
— Я подписал первый перевод, — сказал он. — Думал, что закрываю расходы после аварии. Но когда узнал, куда ушли остальные деньги, попытался остановить Гэвина.
— Почему не сказал мне?
— Потому что он показал мне твои письма и фотографии. Он угрожал разрушить твою карьеру, если я выступлю против него.
Марин рассмеялась, но в этом звуке не было радости.
— Вы оба решили, что лучше держать меня в неведении.
Роберт опустил голову.
— Я ошибся.
Гэвин посмотрел на него.
— Ты не посмеешь обвинять меня.
Роберт достал из кармана сложенный лист.
— Я уже подписал заявление в совет директоров. И передал им копии счетов.
Гэвин побледнел.
— Ты уничтожишь собственную компанию.
— Нет, — ответил Роберт. — Я уничтожу только ту часть, которую позволил тебе построить.
Марин раскрыла журнал на странице с датой обвала. Рядом с каждой проверкой стояла подпись Виктора. Внизу красными чернилами была приписка: «Крепления снять по распоряжению Г. Прайса».
Гэвин уставился на строчку.
— Это не моя подпись.
— Неважно, — сказала Марин. — В журнале есть время, свидетели и твой приказ в расходной ведомости.
Он повернулся ко мне.
— Рид, ты же понимаешь, что твоя карьера закончится вместе с моей?
— Нет.
— Ты был на проекте. Ты отправил расчёты.
— Мои расчёты показывали, что конструкцию нельзя менять. Именно поэтому я сохранил исходную версию на рабочем сервере.
Марин посмотрела на меня.
— Ты сохранил её?
— По привычке. Я всегда оставляю старые версии.
Её губы дрогнули.
— Иногда твои таблицы спасают людей.
— Я же говорил, что это серьёзно.
Гэвин сделал шаг назад. На грязной земле у его ботинка лежала одна из золотых серёжек Марин — та самая, которую она уронила у меня на кухне. Он поднял её, но не стал отдавать.
— Ты всё равно вернёшься ко мне, — сказал он. — Без меня ты никто.
Марин подошла к нему так близко, что между ними осталось несколько сантиметров.
— Я была рядом с тобой, когда ты крал деньги, подделывал подписи и заставлял людей бояться. Не путай моё присутствие с зависимостью.
Он сжал серьгу в кулаке.
— Ты пожалеешь.
— Возможно. Но сожалеть о том, что я узнала правду, я не буду.
Гэвин бросил серьгу в грязь и ушёл к машине. Никто его не остановил. Он хотел сохранить влияние, контроль и имя Прайса над всеми дверями компании. В тот день у него осталась только мокрая дорога и пустой телефон, который перестал отвечать на его звонки.
Роберт подошёл к дочери.
— Я не заслуживаю твоего прощения.
— Нет, — сказала Марин. — Но можешь заслужить право говорить со мной честно.
— Как?
Она протянула ему журнал.
— Начни с того, что завтра сам расскажешь совету директоров, почему подписал первый перевод.
Он взял журнал обеими руками.
— Я расскажу.
Виктор вытер кофе с пальцев и посмотрел на Марин.
— А мне что делать?
— Вернуться на работу, если захотите, — ответила она. — Но уже не под моим руководством. Под своим именем.
Он впервые за всё утро улыбнулся.
Мы вернулись в офис к полудню. Совет директоров собирался экстренно, бухгалтеры блокировали счета фонда, а Марин сама отправила клиентам письмо с исправленным отчётом. Она не спрятала ни свою ошибку, ни чужую вину.
В 17:10 она пришла в мой кабинет. На ней был простой серый жакет, а в руках — та самая папка с красной скрепкой.
— Я хочу предложить тебе должность руководителя внутреннего контроля, — сказала она.
— Это звучит как наказание за мою любовь к старым версиям.
— Это звучит как работа для человека, который замечает то, что остальные хотят не замечать.
Я посмотрел на папку.
— А ты?
— Я останусь в компании, если совет позволит. Но больше не буду прикрывать семью. Даже если это будет стоить мне фамилии.
Она положила на стол золотую серьгу.
— Гэвин оставил её на площадке. Я забрала.
— Думаешь, стоит сохранить?
— Нет. Я хочу переплавить её.
— Во что?
Марин посмотрела на стопку чистых листов, приготовленных для нового отчёта.
— В маленькую табличку с именем Виктора. Для тех, кто погиб из-за решений, которые мы слишком долго называли просто цифрами.
Я не нашёл красивого ответа. Поэтому сказал правду:
— Я помогу.
Она кивнула и открыла папку.
На первой странице уже не было поддельной подписи. Марин зачеркнула её красной ручкой и написала рядом своё имя — полностью, без сокращений.
Потом передала ручку мне.
— Подпиши рядом, Рид.
Я поставил подпись под расчётами, которые когда-то едва не стали чужим оружием.
А золотая серьга осталась лежать между нами — маленькая, испачканная грязью, предназначенная не для украшения, а для памяти о том дне, когда Марин наконец перестала быть подписью в чужом документе.
Пропустили начало?




