ЧАСТЬ 4 — Мама выставила меня посмешищем перед шестьюдесятью гостями, а утром шесть её звонков заставили меня замереть

ЧАСТЬ 4

Я посмотрела на часы.
До пяти оставалось меньше трёх часов.

— Кто это? — спросила я.

— Виктор Сазонов. Ваш отец знал меня.

Связь оборвалась.

Мама сидела у стола, прижимая ладонь к виску. Марина уже собирала бумаги в портфель.

— Сделка отменяется, — сказала она.

— Вы не понимаете, — прошептала мама. — Если деньги не поступят сегодня, я должна буду вернуть аванс.

— Это ваши обязательства.

Марина посмотрела на меня.

— Я привезу вам копию всего пакета. Никаких подписей без личного присутствия.

Она ушла, а мама осталась среди вчерашних цветов, пустых бокалов и золотых салфеток, которые теперь казались декорациями после спектакля.

— Ты довольна? — спросила она.

— Нет.

— Ты уничтожила всё, что я строила.

— Я семь лет поддерживала это сама.

Она отвернулась.

— Ты всегда считала меня плохой матерью.

— Я считала тебя человеком, которому нужна помощь. Я ошибалась в другом: думала, что помощь делает нас ближе.

Я забрала папку и поехала в архив на старой фабричной улице. Там пахло пылью, картоном и машинным маслом. У входа меня ждал седой мужчина с тростью.

— Анна?

— Виктор Сазонов?

Он кивнул.

— Я работал с вашим отцом. Он поручил мне хранить бумаги, пока вы не достигнете тридцати пяти лет.

— Мне уже тридцать четыре.

— Поэтому время пришло.

В маленькой комнате стоял металлический шкаф. Виктор вынул тонкую папку, перевязанную не лентой, а бечёвкой цвета тёмной меди. Внутри лежало письмо отца и копия договора.

Я узнала номер документа, который мама прятала на буфете.

— Почему отец не сказал мне о доме?

Виктор долго смотрел на бумагу.

— Он хотел сказать. Но перед операцией услышал, что ваша мать собирается продать семейную мастерскую и уехать. Он боялся, что вы откажетесь от своих планов ради неё.

Я прочитала письмо.

«Анна, если ты держишь это в руках, значит, помощь матери стала не временной. Дом и мастерская оплачены из средств, которые я оставил для тебя. Не отдавай их за право быть любимой. Но и не выгоняй её из дома, если она действительно останется одна. Пусть живёт там, пока не найдёт способ жить честно».

У меня задрожали пальцы.

Отец знал.

Знал, какой станет мама.

И всё же не просил меня наказать её.

— Мастерская тоже принадлежит мне? — спросила я.

— Да. Мать не могла её продать. Но три года назад она подписала договор аренды с тем же застройщиком. Деньги ушли на долги и тот самый праздник.

Я закрыла глаза.

Праздник, на котором мама назвала важными людьми тех, кто пришёл смотреть на её благополучие.

Я позвонила Даниилу.

— Проверь аренду мастерской и заблокируй любые платежи, — сказала я. — Но не выселяй её.

— Ты уверена?

— Отец оставил условие. Она может жить в доме, но не распоряжаться им и не брать займы от моего имени.

— Это будет стоить тебе денег.

— Я знаю.

Когда я вернулась, на кухне мама складывала в коробку хрустальные бокалы.

— Марина забрала договор, — сказала она.

— Знаю.

— Она сказала, что я должна вернуть аванс до пятницы.

— Я помогу вернуть часть, если ты подпишешь соглашение о проживании.

Мама подняла голову.

— Ты хочешь, чтобы я просила разрешения жить в собственном доме?

— Я хочу, чтобы ты перестала называть его своим, когда семь лет не внесла ни одного платежа.

Она села.

— Я не знала, что делать после смерти отца.

— Можно было сказать правду.

— А если бы ты отказалась?

— Тогда мы бы искали другой способ.

— Ты бы не поняла.

— Ты не дала мне возможности понять.

Мама долго молчала, рассматривая коробку. На одном бокале остался след её пальца.

— Я позвонила тебе в ту ночь не только из-за денег, — сказала она.

Я ничего не ответила.

— Я боялась, что без дома и гостей никому не буду нужна. Твой отец всё умел: договариваться, чинить, убеждать. После него я осталась с пустыми комнатами и людьми, которые улыбались, пока им было выгодно.

— Поэтому ты сделала вид, что всё держится на тебе?

— Сначала да. Потом сама поверила.

Это было не оправданием. Но впервые в её голосе не звучала привычная уверенность.

Я положила перед ней два листа.

Первый подтверждал моё право на дом и мастерскую.

Второй разрешал ей жить в доме пять лет, если она не будет продавать, закладывать или сдавать его без моего согласия. Ей также предстояло ежемесячно оплачивать коммунальные расходы и вернуть часть денег, полученных от аренды мастерской.

— Пять лет? — спросила она.

— За это время ты сможешь переехать в небольшую квартиру. Или остаться, если начнёшь сама оплачивать содержание.

— А если я не подпишу?

— Тогда документы уйдут в банк и в нотариальную контору. Дом всё равно останется за мной.

Мама смотрела на ручку.

— Ты всё продумала.

— Нет. Я просто перестала бояться твоего разочарования.

Она взяла ручку, но не подписала.

— Что будет с мастерской?

— Я восстановлю её. Там можно открыть пекарню Сергея.

Мама подняла глаза.

— Того мужчины с праздника?

— Да.

— Ты собираешься пустить в мастерскую чужого человека?

— Я собираюсь дать шанс тому, кто не стыдится начинать с нуля.

Уголок её рта дрогнул.

— Ты всегда была упрямой.

— Я была тихой. Это не одно и то же.

Она подписала первый лист. Потом второй.

Чернила блеснули на бумаге, и я подумала о той поддельной подписи, которая чуть не отдала дом чужой компании.

Мама отложила ручку.

— Я должна позвонить гостям и сказать, что всё оплачивала ты?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу, чтобы ты меня прославляла. Я хочу, чтобы ты больше не лгала, когда речь идёт о моих деньгах.

Она кивнула.

Вечером я встретилась с Сергеем возле заброшенной мастерской. Он открыл ржавую дверь, включил свет, и под потолком загорелась одна лампа.

— Вы правда хотите сдать её мне? — спросил он.

— Не сдать. Заключить честный договор.

— А ваша мама?

Я посмотрела на длинный деревянный верстак отца. На нём всё ещё виднелись тонкие зарубки от его ножа.

— Она останется жить в доме. Но больше не будет решать за всех.

Сергей провёл ладонью по пыльной столешнице.

— Моя жена умеет печь хлеб с розмарином. Такой запах здесь всё изменит.

— Тогда начинайте с договора.

Он улыбнулся.

В этот момент мне позвонила мама.

— Анна, — сказала она, — я нашла ещё одну папину записку.

Я замерла.

— Что в ней?

— Он написал, что если ты когда-нибудь откроешь мастерскую, то первое тесто нужно замесить не для гостей и не для семьи.

— А для кого?

Мама посмотрела на верстак, где много лет лежал его медный складной нож.

— Для человека, который пришёл помочь тебе в самый трудный день.

Я передала телефон Сергею.

Он выслушал и тихо рассмеялся.

А потом достал из кармана пакет муки, который принёс для пробной выпечки.

На деревянном верстаке рядом с отцовским ножом появился белый след муки — первая честная линия новой сделки.

Оцените статью