ЧАСТЬ 4
Я посмотрела на часы.
До пяти оставалось меньше трёх часов.
— Кто это? — спросила я.
— Виктор Сазонов. Ваш отец знал меня.
Связь оборвалась.
Мама сидела у стола, прижимая ладонь к виску. Марина уже собирала бумаги в портфель.
— Сделка отменяется, — сказала она.
— Вы не понимаете, — прошептала мама. — Если деньги не поступят сегодня, я должна буду вернуть аванс.
— Это ваши обязательства.
Марина посмотрела на меня.
— Я привезу вам копию всего пакета. Никаких подписей без личного присутствия.
Она ушла, а мама осталась среди вчерашних цветов, пустых бокалов и золотых салфеток, которые теперь казались декорациями после спектакля.
— Ты довольна? — спросила она.
— Нет.
— Ты уничтожила всё, что я строила.
— Я семь лет поддерживала это сама.
Она отвернулась.
— Ты всегда считала меня плохой матерью.
— Я считала тебя человеком, которому нужна помощь. Я ошибалась в другом: думала, что помощь делает нас ближе.
Я забрала папку и поехала в архив на старой фабричной улице. Там пахло пылью, картоном и машинным маслом. У входа меня ждал седой мужчина с тростью.
— Анна?
— Виктор Сазонов?
Он кивнул.
— Я работал с вашим отцом. Он поручил мне хранить бумаги, пока вы не достигнете тридцати пяти лет.
— Мне уже тридцать четыре.
— Поэтому время пришло.
В маленькой комнате стоял металлический шкаф. Виктор вынул тонкую папку, перевязанную не лентой, а бечёвкой цвета тёмной меди. Внутри лежало письмо отца и копия договора.
Я узнала номер документа, который мама прятала на буфете.
— Почему отец не сказал мне о доме?
Виктор долго смотрел на бумагу.
— Он хотел сказать. Но перед операцией услышал, что ваша мать собирается продать семейную мастерскую и уехать. Он боялся, что вы откажетесь от своих планов ради неё.
Я прочитала письмо.
«Анна, если ты держишь это в руках, значит, помощь матери стала не временной. Дом и мастерская оплачены из средств, которые я оставил для тебя. Не отдавай их за право быть любимой. Но и не выгоняй её из дома, если она действительно останется одна. Пусть живёт там, пока не найдёт способ жить честно».
У меня задрожали пальцы.
Отец знал.
Знал, какой станет мама.
И всё же не просил меня наказать её.
— Мастерская тоже принадлежит мне? — спросила я.
— Да. Мать не могла её продать. Но три года назад она подписала договор аренды с тем же застройщиком. Деньги ушли на долги и тот самый праздник.
Я закрыла глаза.
Праздник, на котором мама назвала важными людьми тех, кто пришёл смотреть на её благополучие.
Я позвонила Даниилу.
— Проверь аренду мастерской и заблокируй любые платежи, — сказала я. — Но не выселяй её.
— Ты уверена?
— Отец оставил условие. Она может жить в доме, но не распоряжаться им и не брать займы от моего имени.
— Это будет стоить тебе денег.
— Я знаю.
Когда я вернулась, на кухне мама складывала в коробку хрустальные бокалы.
— Марина забрала договор, — сказала она.
— Знаю.
— Она сказала, что я должна вернуть аванс до пятницы.
— Я помогу вернуть часть, если ты подпишешь соглашение о проживании.
Мама подняла голову.
— Ты хочешь, чтобы я просила разрешения жить в собственном доме?
— Я хочу, чтобы ты перестала называть его своим, когда семь лет не внесла ни одного платежа.
Она села.
— Я не знала, что делать после смерти отца.
— Можно было сказать правду.
— А если бы ты отказалась?
— Тогда мы бы искали другой способ.
— Ты бы не поняла.
— Ты не дала мне возможности понять.
Мама долго молчала, рассматривая коробку. На одном бокале остался след её пальца.
— Я позвонила тебе в ту ночь не только из-за денег, — сказала она.
Я ничего не ответила.
— Я боялась, что без дома и гостей никому не буду нужна. Твой отец всё умел: договариваться, чинить, убеждать. После него я осталась с пустыми комнатами и людьми, которые улыбались, пока им было выгодно.
— Поэтому ты сделала вид, что всё держится на тебе?
— Сначала да. Потом сама поверила.
Это было не оправданием. Но впервые в её голосе не звучала привычная уверенность.
Я положила перед ней два листа.
Первый подтверждал моё право на дом и мастерскую.
Второй разрешал ей жить в доме пять лет, если она не будет продавать, закладывать или сдавать его без моего согласия. Ей также предстояло ежемесячно оплачивать коммунальные расходы и вернуть часть денег, полученных от аренды мастерской.
— Пять лет? — спросила она.
— За это время ты сможешь переехать в небольшую квартиру. Или остаться, если начнёшь сама оплачивать содержание.
— А если я не подпишу?
— Тогда документы уйдут в банк и в нотариальную контору. Дом всё равно останется за мной.
Мама смотрела на ручку.
— Ты всё продумала.
— Нет. Я просто перестала бояться твоего разочарования.
Она взяла ручку, но не подписала.
— Что будет с мастерской?
— Я восстановлю её. Там можно открыть пекарню Сергея.
Мама подняла глаза.
— Того мужчины с праздника?
— Да.
— Ты собираешься пустить в мастерскую чужого человека?
— Я собираюсь дать шанс тому, кто не стыдится начинать с нуля.
Уголок её рта дрогнул.
— Ты всегда была упрямой.
— Я была тихой. Это не одно и то же.
Она подписала первый лист. Потом второй.
Чернила блеснули на бумаге, и я подумала о той поддельной подписи, которая чуть не отдала дом чужой компании.
Мама отложила ручку.
— Я должна позвонить гостям и сказать, что всё оплачивала ты?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не хочу, чтобы ты меня прославляла. Я хочу, чтобы ты больше не лгала, когда речь идёт о моих деньгах.
Она кивнула.
Вечером я встретилась с Сергеем возле заброшенной мастерской. Он открыл ржавую дверь, включил свет, и под потолком загорелась одна лампа.
— Вы правда хотите сдать её мне? — спросил он.
— Не сдать. Заключить честный договор.
— А ваша мама?
Я посмотрела на длинный деревянный верстак отца. На нём всё ещё виднелись тонкие зарубки от его ножа.
— Она останется жить в доме. Но больше не будет решать за всех.
Сергей провёл ладонью по пыльной столешнице.
— Моя жена умеет печь хлеб с розмарином. Такой запах здесь всё изменит.
— Тогда начинайте с договора.
Он улыбнулся.
В этот момент мне позвонила мама.
— Анна, — сказала она, — я нашла ещё одну папину записку.
Я замерла.
— Что в ней?
— Он написал, что если ты когда-нибудь откроешь мастерскую, то первое тесто нужно замесить не для гостей и не для семьи.
— А для кого?
Мама посмотрела на верстак, где много лет лежал его медный складной нож.
— Для человека, который пришёл помочь тебе в самый трудный день.
Я передала телефон Сергею.
Он выслушал и тихо рассмеялся.
А потом достал из кармана пакет муки, который принёс для пробной выпечки.
На деревянном верстаке рядом с отцовским ножом появился белый след муки — первая честная линия новой сделки.
Пропустили начало?




