ЧАСТЬ 4
Наталья не успела договорить. В коридоре зазвенел телефон, и Андрей вздрогнул так резко, что задел локтем металлический лоток.
Звук разнёсся по пустой комнате.
На экране высветилось имя директора фонда — Виктора Левицкого.
Андрей не ответил.
Наталья смотрела на него.
— Возьми.
— Сейчас не время.
— Именно сейчас.
Он нажал на кнопку.
— Андрей, — раздался сухой мужской голос. — Завтра в семь тридцать мы начинаем. Доктор Хромченко уже вылетел. Подготовь документы супруги.
Андрей закрыл глаза.
Я вырвала телефон из его руки и включила громкую связь.
— А если супруга откажется? — спросила я.
На другом конце повисла пауза.
— Кто это?
— Та самая супруга, чью подпись вы подделали.
Марина прикрыла рот ладонью.
Наталья побледнела, но осталась сидеть прямо.
— Вы не имеете права вмешиваться, — сказал Левицкий.
— Это вы вмешались в жизнь женщины, которая носит ребёнка, созданного из клеток вашей дочери.
— Вы ничего не понимаете.
— Тогда объясните, почему в договоре написано, что ребёнок после рождения переходит под контроль фонда.
Андрей шагнул ко мне.
— Положи телефон.
— Почему? Ты боишься, что Виктор услышит собственные условия?
— Олена!
Наталья поднялась со стула. Ей было тяжело, она опиралась рукой о стол, но голос звучал твёрдо.
— Виктор, я отказываюсь от участия в вашей программе.
— Вы не можете. За вас уже внесён залог.
— Я не вещь.
— Речь идёт о ребёнке вашей семьи.
Наталья посмотрела на меня.
— Моя семья — это не фонд.
Левицкий отключился.
Несколько секунд никто не двигался.
Потом Андрей схватил папку и попытался разорвать договор. Бумага треснула, но Марина перехватила его руку.
— Не надо, доктор.
— Ты не понимаешь, что делаешь, — бросил он.
— Я понимаю, что подписала ложь.
В этот момент в дверь постучали. Вошла заведующая родильным отделением Елена Грицай — женщина с короткими седыми волосами и тяжёлым связным ключом на поясе.
— Все в операционную, — сказала она. — Виктор уже прислал своего врача.
— Процедура отменена, — ответила Наталья.
— Она отменена только после письменного распоряжения.
Я показала ей оригинал соглашения.
— Вот распоряжение. Фонд не имеет права забирать ребёнка или проводить над ним вмешательство.
Заведующая долго читала документ.
— Кто это подписал?
— Директор фонда и доктор Коваленко.
Андрей резко повернулся к ней.
— Елена, ты знаешь, сколько людей потеряют работу, если программа остановится?
— Знаю. Но я также знаю, сколько людей потеряют право на выбор, если мы продолжим.
Он ударил ладонью по столу.
— Вы все разрушаете шанс спасти тысячи пациентов!
— Нет, — сказала я. — Ты разрушил его, когда решил, что ради гранта можно украсть ребёнка.
Это был первый раз, когда Андрей не выглядел уставшим или растерянным. Он выглядел человеком, которого лишили тщательно построенной лестницы.
Наталья тихо спросила:
— Ты правда собирался назвать себя отцом?
— Я хотел защитить ребёнка.
— От кого?
Он посмотрел на неё.
— От фонда.
— Нет, Андрей. Ты хотел, чтобы фонд защитил тебя.
Он отвернулся.
В семь утра мы пришли к главному врачу. На столе лежали три папки: моя проверка, оригинал договора и заявление Марины. Я добавила к ним копию сообщения Левицкого, сохранённую на телефоне.
Главный врач долго молчал, потом позвонил в комиссию по этике и отменил процедуру.
Андрея отстранили от всех операций и от руководства программой. Его не арестовали и не повезли через цепочку кабинетов, которую он сам годами считал неизбежной для других. Фонд подал иск о нарушении договора, но именно этот иск стал для Левицких катастрофой: оригинал показал, что они сами планировали забрать ребёнка и скрыть медицинское вмешательство.
Виктор Левицкий потерял не только грант. Больница разорвала с ним соглашение, а родители погибшей девушки впервые узнали, что их горе использовали как путь к частной клинике.
Марина сохранила работу, но сама подала заявление о нарушении правил. Она призналась, что боялась Андрея и слишком долго молчала. Елена Грицай стала свидетелем того, как в родильном отделении отменили процедуру, и отказалась подписывать документы задним числом.
А Наталья осталась одна в палате.
Я пришла к ней вечером. На тумбочке стояла та самая белая бутылка воды, которую она выбирала в супермаркете. Рядом лежал маленький вязаный чепчик, ещё не надетый на ребёнка.
— Ты подала заявление? — спросила она.
— На развод — да.
— Он подписал?
— Нет. Но подпись больше не нужна. Наше соглашение о раздельном имуществе защищает меня, а доказательств достаточно.
Наталья провела ладонью по животу.
— Я думала, что он спасает меня.
— Он спасал проект.
— А ребёнка?
— Теперь ты сама решишь, что с ним будет.
Она опустила глаза.
— Я не знаю, смогу ли быть матерью. Я согласилась выносить чужой эмбрион, потому что хотела погасить долги. Потом Андрей сказал, что родители ребёнка будут благодарны, что всё будет законно. Я верила ему.
— Ты имеешь право передумать.
— А ты?
Я достала из сумки кольцо. Царапина в форме полумесяца блеснула под больничной лампой.
— Я тоже.
Наталья посмотрела на металл.
— Ты всё ещё его любишь?
Вопрос оказался тяжелее, чем я ожидала.
— Я люблю человека, за которого когда-то вышла. Но тот человек не стал бы просить меня подписать разрешение на эксперимент над ребёнком.
— А если он скажет, что сделал это ради карьеры?
— Тогда это будет не объяснение, а признание.
Через два дня Андрей пришёл в отдел контроля качества. Он выглядел измученным, но держался прямо. В руках у него была новая папка.
— Здесь заявление о моём уходе из программы, — сказал он.
Я не взяла папку.
— Почему ты пришёл ко мне?
— Потому что ты должна знать: я отказался от должности фонда.
— После того как тебя отстранили.
— Да.
— Это не делает тебя честным.
Он кивнул.
— Знаю.
Андрей достал из кармана моё кольцо.
Я не сразу поняла, что это другое кольцо — запасное, которое он когда-то заказал после потери первого. На внутренней стороне была выгравирована дата нашей свадьбы.
— Я нашёл его в сейфе, — сказал он. — Думал, что если сохраню, то сохраню и нас.
— Ты сохранил только металл.
Он опустил голову.
— Я подал признание в комиссию. Написал, что использовал твою подпись без разрешения.
— Зачем?
— Потому что иначе виноватой осталась бы ты.
Это был единственный поступок, который он сделал не ради должности, фонда или Натальи.
Но он не возвращал мне четыре года.
Я взяла документы о разводе и положила перед ним.
— Подпиши.
Андрей посмотрел на первую страницу.
— Ты точно этого хочешь?
— Да.
Он подписал. Без спора. Без просьбы подождать.
Когда он встал, то оставил на столе запасное кольцо.
Я хотела вернуть его, но передумала. Не потому, что простила. Просто это была вещь, которую он купил для будущего, которого никогда не существовало.
В тот же вечер Наталью перевели в отдельную палату. Она решила сохранить ребёнка и пройти независимую консультацию, чтобы никто больше не принимал решения за неё. Родители погибшей девушки согласились отказаться от требований фонда и создать для ребёнка отдельный защищённый счёт после рождения.
Я помогла проверить документы. Не как жена Андрея. Не как женщина, которую можно спрятать за чужой фамилией.
А как специалист, чьё имя больше не принадлежало его схемам.
Утром, когда Наталью повезли на обследование, она позвонила мне прямо из коридора.
— Олена, врач спрашивает, какое имя записать в графе «сопровождающий».
Я улыбнулась, хотя она этого не видела.
— Напиши: «Наталья Шевчук». Только себя.
Она засмеялась — тихо, нервно, почти неверяще.
А я положила на папку с разводом запасное кольцо Андрея и написала поверх старой даты новую пометку: «Подпись принадлежит мне».
В родильном отделении зазвенел вызов, и Наталья сказала в телефон:
— Олена, ребёнок шевельнулся.
Я ответила:
— Значит, он уже выбирает свою сторону.
Пропустили начало?




