ЧАСТЬ 4 — Я рухнула на марш-броске, и когда сержант увидел, что скрывала моя форма, его усмешка исчезла

ЧАСТЬ 4

— Твою мать. Она только что приехала и требует, чтобы ты немедленно покинула базу…

Я почувствовала, как под рёбрами снова сжалось сердце.

Мама не появлялась на военной базе с того дня, когда меня выписали после операции.

— Что она сказала?

— Что ты не имеешь права продолжать отбор.

Доктор Хейл закрыл металлический ящик.

— Если она подписывала согласие на твоё лечение, её показания могут изменить решение комиссии.

— Или уничтожить меня окончательно, — ответила я.

Майор Слоун посмотрела на часы.

— У нас два часа до заседания. Мерсер, ты можешь говорить?

Я спустила ноги с деревянной скамьи. Мир качнулся, но не исчез.

— Могу.

Вега сделал шаг ко мне.

— Ты не обязана никому ничего доказывать сегодня.

Я подняла на него глаза.

— Именно это я делала шесть недель.

— Нет, — сказал он. — Ты пыталась доказать это Холту. Мне ты ничего не должна.

Эти слова ударили сильнее, чем его прежние насмешки.

На улице стояла чёрная машина. Моя мать ждала у крыльца штаба, крепко сжимая ремешок сумки. Её волосы были убраны в тугой узел, как в дни, когда она приезжала в больницу и делала вид, будто контролирует происходящее.

— Роуэн, садись, — сказала она.

— Зачем?

— Домой.

— Я не закончила отбор.

Мама посмотрела на Вегу, затем на мой разрезанный воротник.

— Ты чуть не умерла на дороге.

— Я знаю.

— И всё равно хочешь продолжать?

— Да.

Она побледнела.

— Ты обещала мне, что никогда больше не будешь так рисковать.

Я вспомнила больничную палату. Белый потолок. Трубку под ключицей. Мамин голос за дверью: «Пусть врачи напишут, что угодно, лишь бы она больше не полезла туда».

— Я обещала не скрывать состояние, — сказала я. — Но ты подписала бумаги, которые сделали это невозможным.

Мама вздрогнула.

— Я подписала согласие на операцию.

— И на передачу медицинских данных командованию.

— Потому что боялась, что тебя не возьмут.

Из-за её спины вышел молодой мужчина в форме связиста. Я узнала его не сразу. Это был Итан, мой старший брат, которого я не видела после операции.

— Мама не только передала бумаги, — сказал он. — Она забрала копию заключения из больницы.

Я посмотрела на него.

— Ты знал?

— Знал, что Холт просил её помочь. Не знал, что он вычеркнет ограничения.

Мама сжала губы.

— Я хотела, чтобы ты получила шанс. Ты всегда говорила, что никто не должен смотреть на тебя как на больную.

— А ты решила, что лучше заставить меня лгать.

— Я решила, что иначе ты никогда не войдёшь в форму.

— Я вошла в неё сама.

Слоун развернула папку.

— Вопрос не в том, кто виноват в твоём желании служить. Вопрос в том, кто изменил официальные документы.

Холт уже ждал в кабинете комиссии. Без оружия, без знаков отличия, но всё ещё с той же жёсткой спиной. Перед ним лежал его рапорт.

— Мерсер должна быть снята, — сказал он. — Она скрыла имплант и подвергла людей опасности.

Я положила на стол металлическую пластину.

— Я не скрывала имплант. Я сообщила о нём врачу.

Хейл положил рядом оригинал заключения.

— А вы скрыли ограничения.

Холт посмотрел на мать.

— Она сама просила убрать отметку.

Мама закрыла глаза.

— Я просила убрать слово «непригодна». Не ограничения.

Холт резко повернулся к ней.

— Вы подписали передачу сведений.

— Чтобы дочь получила допуск, а не чтобы вы отправили её на смерть.

В комнате стало тесно от чужого дыхания.

Слоун перелистнула рапорт.

— Холт, здесь указано, что Мерсер отказалась от медицинской помощи на восьмой миле.

— Она отказалась.

Льюис подняла руку.

— Неправда. Я спросила, есть ли у неё особые ограничения, и она ответила, что допущена врачом. От помощи она не отказывалась. Сержант Вега приказал снять рюкзак ещё до того, как она потеряла сознание.

Вега шагнул вперёд.

— И я подтверждаю: капитан видел, что она дрожит, но приказал двигаться дальше.

Холт усмехнулся.

— Вы хотите спасти её после того, как шесть недель травили? Удобно.

Вега снял с пояса жетон старшего сержанта и положил его на стол.

— Я травил её, потому что был уверен: она врёт. Это моя вина. Но я не позволю вам превратить мою ошибку в свою защиту.

Я посмотрела на него.

Он не просил прощения. Не прятался за красивыми словами. Просто назвал свою вину там, где она могла стоить ему должности.

Слоун закрыла папку.

— Рапорт Холта аннулируется. Отбор Мерсер приостанавливается до повторного медицинского заключения. Холт снимается с руководства и передаёт все материалы комиссии.

— Значит, я провалилась, — сказала я.

— Нет, — ответила Слоун. — Ты получила право пройти отбор по настоящим правилам.

Мама подошла ко мне уже после заседания. В руках она держала не сумку, а мой старый больничный браслет — пластиковый, с выцветшей датой операции.

— Я хранила его, — сказала она. — Думала, что если выброшу, всё повторится.

Я не взяла браслет.

— Ты не можешь хранить мой страх вместо меня.

Она кивнула и положила его на скамью.

— Что мне сделать?

Ответ пришёл не сразу.

— Скажи правду в комиссии. Всю. Даже ту часть, где ты помогла Холту.

Мама выпрямилась.

— Я скажу.

И сказала. Подписала признание, передала переписку с Холтом и отказалась от попытки закрыть дело семейным соглашением. Благодаря её показаниям выяснилось, что Холт давил не только на меня: он подделал ограничения ещё двух новобранцев, чтобы улучшить статистику отбора. Их документы вернули в дело.

Я не стала праздновать.

Через десять дней меня снова вызвали на медосмотр. Другая врач проверила устройство, пульс, давление и нагрузку. Затем положила передо мной новое заключение.

— Пригодна к службе с ограничениями. Вы согласны?

Я прочитала каждую строку.

— Согласна, если ограничения будут соблюдаться.

— Они будут.

На следующий марш я вышла без прежнего рюкзака. Груз был легче, маршрут короче, а рядом шла Льюис с прибором контроля пульса.

Вега стоял у линии старта.

— Мерсер, шагом марш.

Я сделала шаг.

— Сержант?

— Что?

— Если я начну падать, не кричите, что я слабая.

Он посмотрел на меня, потом на металлическую пластину, закреплённую поверх новой формы.

— Если начнёшь падать, я назову это тем, чем оно будет.

— И чем же?

— Сигналом остановиться.

Мы двинулись по дороге. На восьмой миле я остановилась сама, выпила воду и проверила пульс. Никто не смеялся.

У края трассы мама держала в руках тот самый больничный браслет. Она не пыталась вернуть его мне. Просто стояла и ждала, пока я сама решу, что с ним делать.

Я подошла, взяла пластик и положила его в карман формы рядом с военным жетоном.

Не как доказательство слабости.

Как дату, после которой моё сердце всё-таки выбрало шаг.

Вега поднял ладонь, и весь взвод остановился.

— Мерсер, готова?

Я застегнула воротник — уже не до шеи, а ровно так, как требовали правила.

— Готова, сержант.

На этот раз он не сказал «двигайся».

Он сказал:

— Веди нас.

Оцените статью