ЧАСТЬ 4
— Твою мать. Она только что приехала и требует, чтобы ты немедленно покинула базу…
Я почувствовала, как под рёбрами снова сжалось сердце.
Мама не появлялась на военной базе с того дня, когда меня выписали после операции.
— Что она сказала?
— Что ты не имеешь права продолжать отбор.
Доктор Хейл закрыл металлический ящик.
— Если она подписывала согласие на твоё лечение, её показания могут изменить решение комиссии.
— Или уничтожить меня окончательно, — ответила я.
Майор Слоун посмотрела на часы.
— У нас два часа до заседания. Мерсер, ты можешь говорить?
Я спустила ноги с деревянной скамьи. Мир качнулся, но не исчез.
— Могу.
Вега сделал шаг ко мне.
— Ты не обязана никому ничего доказывать сегодня.
Я подняла на него глаза.
— Именно это я делала шесть недель.
— Нет, — сказал он. — Ты пыталась доказать это Холту. Мне ты ничего не должна.
Эти слова ударили сильнее, чем его прежние насмешки.
На улице стояла чёрная машина. Моя мать ждала у крыльца штаба, крепко сжимая ремешок сумки. Её волосы были убраны в тугой узел, как в дни, когда она приезжала в больницу и делала вид, будто контролирует происходящее.
— Роуэн, садись, — сказала она.
— Зачем?
— Домой.
— Я не закончила отбор.
Мама посмотрела на Вегу, затем на мой разрезанный воротник.
— Ты чуть не умерла на дороге.
— Я знаю.
— И всё равно хочешь продолжать?
— Да.
Она побледнела.
— Ты обещала мне, что никогда больше не будешь так рисковать.
Я вспомнила больничную палату. Белый потолок. Трубку под ключицей. Мамин голос за дверью: «Пусть врачи напишут, что угодно, лишь бы она больше не полезла туда».
— Я обещала не скрывать состояние, — сказала я. — Но ты подписала бумаги, которые сделали это невозможным.
Мама вздрогнула.
— Я подписала согласие на операцию.
— И на передачу медицинских данных командованию.
— Потому что боялась, что тебя не возьмут.
Из-за её спины вышел молодой мужчина в форме связиста. Я узнала его не сразу. Это был Итан, мой старший брат, которого я не видела после операции.
— Мама не только передала бумаги, — сказал он. — Она забрала копию заключения из больницы.
Я посмотрела на него.
— Ты знал?
— Знал, что Холт просил её помочь. Не знал, что он вычеркнет ограничения.
Мама сжала губы.
— Я хотела, чтобы ты получила шанс. Ты всегда говорила, что никто не должен смотреть на тебя как на больную.
— А ты решила, что лучше заставить меня лгать.
— Я решила, что иначе ты никогда не войдёшь в форму.
— Я вошла в неё сама.
Слоун развернула папку.
— Вопрос не в том, кто виноват в твоём желании служить. Вопрос в том, кто изменил официальные документы.
Холт уже ждал в кабинете комиссии. Без оружия, без знаков отличия, но всё ещё с той же жёсткой спиной. Перед ним лежал его рапорт.
— Мерсер должна быть снята, — сказал он. — Она скрыла имплант и подвергла людей опасности.
Я положила на стол металлическую пластину.
— Я не скрывала имплант. Я сообщила о нём врачу.
Хейл положил рядом оригинал заключения.
— А вы скрыли ограничения.
Холт посмотрел на мать.
— Она сама просила убрать отметку.
Мама закрыла глаза.
— Я просила убрать слово «непригодна». Не ограничения.
Холт резко повернулся к ней.
— Вы подписали передачу сведений.
— Чтобы дочь получила допуск, а не чтобы вы отправили её на смерть.
В комнате стало тесно от чужого дыхания.
Слоун перелистнула рапорт.
— Холт, здесь указано, что Мерсер отказалась от медицинской помощи на восьмой миле.
— Она отказалась.
Льюис подняла руку.
— Неправда. Я спросила, есть ли у неё особые ограничения, и она ответила, что допущена врачом. От помощи она не отказывалась. Сержант Вега приказал снять рюкзак ещё до того, как она потеряла сознание.
Вега шагнул вперёд.
— И я подтверждаю: капитан видел, что она дрожит, но приказал двигаться дальше.
Холт усмехнулся.
— Вы хотите спасти её после того, как шесть недель травили? Удобно.
Вега снял с пояса жетон старшего сержанта и положил его на стол.
— Я травил её, потому что был уверен: она врёт. Это моя вина. Но я не позволю вам превратить мою ошибку в свою защиту.
Я посмотрела на него.
Он не просил прощения. Не прятался за красивыми словами. Просто назвал свою вину там, где она могла стоить ему должности.
Слоун закрыла папку.
— Рапорт Холта аннулируется. Отбор Мерсер приостанавливается до повторного медицинского заключения. Холт снимается с руководства и передаёт все материалы комиссии.
— Значит, я провалилась, — сказала я.
— Нет, — ответила Слоун. — Ты получила право пройти отбор по настоящим правилам.
Мама подошла ко мне уже после заседания. В руках она держала не сумку, а мой старый больничный браслет — пластиковый, с выцветшей датой операции.
— Я хранила его, — сказала она. — Думала, что если выброшу, всё повторится.
Я не взяла браслет.
— Ты не можешь хранить мой страх вместо меня.
Она кивнула и положила его на скамью.
— Что мне сделать?
Ответ пришёл не сразу.
— Скажи правду в комиссии. Всю. Даже ту часть, где ты помогла Холту.
Мама выпрямилась.
— Я скажу.
И сказала. Подписала признание, передала переписку с Холтом и отказалась от попытки закрыть дело семейным соглашением. Благодаря её показаниям выяснилось, что Холт давил не только на меня: он подделал ограничения ещё двух новобранцев, чтобы улучшить статистику отбора. Их документы вернули в дело.
Я не стала праздновать.
Через десять дней меня снова вызвали на медосмотр. Другая врач проверила устройство, пульс, давление и нагрузку. Затем положила передо мной новое заключение.
— Пригодна к службе с ограничениями. Вы согласны?
Я прочитала каждую строку.
— Согласна, если ограничения будут соблюдаться.
— Они будут.
На следующий марш я вышла без прежнего рюкзака. Груз был легче, маршрут короче, а рядом шла Льюис с прибором контроля пульса.
Вега стоял у линии старта.
— Мерсер, шагом марш.
Я сделала шаг.
— Сержант?
— Что?
— Если я начну падать, не кричите, что я слабая.
Он посмотрел на меня, потом на металлическую пластину, закреплённую поверх новой формы.
— Если начнёшь падать, я назову это тем, чем оно будет.
— И чем же?
— Сигналом остановиться.
Мы двинулись по дороге. На восьмой миле я остановилась сама, выпила воду и проверила пульс. Никто не смеялся.
У края трассы мама держала в руках тот самый больничный браслет. Она не пыталась вернуть его мне. Просто стояла и ждала, пока я сама решу, что с ним делать.
Я подошла, взяла пластик и положила его в карман формы рядом с военным жетоном.
Не как доказательство слабости.
Как дату, после которой моё сердце всё-таки выбрало шаг.
Вега поднял ладонь, и весь взвод остановился.
— Мерсер, готова?
Я застегнула воротник — уже не до шеи, а ровно так, как требовали правила.
— Готова, сержант.
На этот раз он не сказал «двигайся».
Он сказал:
— Веди нас.
Пропустили начало?




