ЧАСТЬ 4
Маттео медленно опустил телефон на стол.
Вероника поняла всё по его лицу.
— Что случилось?
— Банк остановил перевод.
— Какой перевод?
— Тот, который ты пыталась сделать от моего имени.
Она отступила к стене. На стене висел детский рисунок из приюта — не символ надежды, а просто криво нарисованный автобус, который кто-то подарил Марселе.
— Я хотела защитить нас, — сказала Вероника.
— Ты хотела защитить дом своих родителей.
— Это одно и то же!
— Нет. Это никогда не было одним и тем же.
Эрнесто сел. Его пальцы дрожали над папкой с коммунальными счетами.
— Маттео, мы вернём всё, что можем.
— Вы вернёте то, что ещё не успели потратить.
— У нас нет такой суммы.
— Тогда дом будет продан.
Вероника резко подняла голову.
— Ты не посмеешь выгнать моих родителей.
Маттео посмотрел на неё так, будто видел не жену, а незнакомого человека, который случайно оказался за семейным столом.
— Это не я выгоняю их из дома. Это ты поселила их там вместо моего отца.
Я сидел рядом с Марселой и слушал их. Мне хотелось остановить Маттео, сказать, что всё можно исправить без крика. Но внутри у меня была не злость. Хуже.
Я наконец понял, сколько раз меня просили молчать ради чужого удобства.
— Рафаэль, — сказала Вероника, — скажи ему, что ты не станешь разрушать наш брак.
— Я не разрушал ваш брак.
— Но ты можешь его спасти.
— От чего?
Она подошла ко мне и впервые за два года встала достаточно близко, чтобы я увидел трещину на её маникюре.
— Если Маттео узнает о переводах, он уйдёт. Если узнает про телефон, он никогда меня не простит. Ты хочешь, чтобы он остался один?
Я посмотрел на сына.
— Он уже был один, Вероника. Просто ещё не знал этого.
Маттео отвернулся. Его плечи опустились, но голос остался твёрдым.
— Брак заканчивается не из-за отца. Он закончился, когда ты решила, что имеешь право распоряжаться его жизнью.
Вероника ударила ладонью по столу.
— Я сделала тебя успешным! Пока ты работал за границей, я вела дом, платила счета, разговаривала с твоими родителями!
— С моим отцом ты не разговаривала. Ты говорила вместо меня.
В дверях появилась Марсела. Она держала тонкую папку.
— Простите, но есть ещё один документ.
Маттео взял его.
Это было заявление от сотрудницы телефонной компании. Она подтверждала, что Вероника лично попросила переадресовать мой номер и добавить её как единственного доверенного пользователя. В заявлении стояла дата — за день до того, как Маттео улетел.
— Я хотела контролировать ситуацию, — прошептала Вероника.
— Ты контролировала человека, — ответил Маттео.
Он не стал звонить в полицию и не привёл в приют толпу людей. Он сделал то, чего я от него не ожидал: позвонил в клинику и записал меня на обследование, а затем перевёл на отдельный счёт деньги для лечения. Только после этого попросил Даниэля подготовить документы на продажу дома.
Эрнесто попытался удержать его за рукав.
— Дай нам месяц.
— Я дал вам два года.
— Мы продадим машину.
— У вас три машины.
Эрнесто замер. Марсела едва заметно покачала головой: даже теперь он торговался не раскаянием, а сроками.
Дом продали через несколько недель. Выручки хватило, чтобы вернуть большую часть денег Маттео, оплатить моё лечение и закрыть остаток старой ипотеки. Остальное Эрнесто и Патрисия обязались выплачивать по нотариальному соглашению. Они переехали в маленькую квартиру на окраине и впервые сами стали считать каждую квитанцию.
Вероника пыталась сохранить брак не слезами, а угрозами.
Она звонила Маттео десятки раз.
Он не отвечал.
Когда пришли документы о разводе, она приехала в клинику. Это случилось утром, в день моей операции. В коридоре пахло йодом и горячим металлом от стерилизатора.
— Я хочу поговорить с Рафаэлем, — сказала она.
— Он готовится к операции, — ответил Маттео.
— Тогда пусть решит, что будет с нами.
Я попросил медсестру впустить её на пять минут.
Вероника вошла, держа в руках мой старый телефон. Тот самый, который она когда-то принесла мне как подарок.
— Я сохранила его, — сказала она.
— Зачем?
— Чтобы ты понял: я всё делала ради Маттео.
— Нет. Ты делала так, чтобы Маттео зависел от твоей версии мира.
Она заплакала.
— Я боялась, что он вернётся к тебе и поймёт, что я ему не нужна.
Это была первая честная фраза, которую я от неё услышал.
Я не оправдал её.
Но и не стал кричать.
— Тебе нужно было попросить любви, а не украсть у него возможность любить нас обоих.
Она положила телефон на край стола.
— Ты меня никогда не простишь?
— Я не знаю. Но прощение не вернёт тебе Маттео и не поселит твоих родителей в чужом доме.
Вероника вышла, не забрав телефон.
Маттео вошёл следом и сел возле моей кровати.
— Папа, я боюсь.
— Я тоже.
— Если операция не поможет?
— Тогда мы будем говорить честно, пока у нас есть время.
Он сжал мою руку.
— Почему ты всё ещё называешь меня сыном после того, что я пропустил?
Я посмотрел на его измученное лицо.
— Потому что ты приехал, когда узнал. Поздно. Но приехал.
Через несколько часов меня повезли в операционную. Перед этим Маттео достал из кармана новый телефон и положил его мне на грудь.
— В этот раз номер будет только у тебя, — сказал он.
— А если я не отвечу?
— Я приеду лично.
Операция длилась почти пять часов. Я выжил, хотя восстановление оказалось тяжёлым. Маттео не уезжал из города, пока врачи не разрешили мне встать. Он каждый день приносил мне чай без сахара — именно такой, какой пила Елена, — и записывал назначения в блокнот с жёлтой обложкой.
Через несколько недель он привёл меня не в прежний дом и не в роскошный особняк.
Он нашёл небольшую квартиру рядом с клиникой и оформил её на меня. В комнате стояло старое кресло Елены, которое чудом сохранилось на складе. На стене висела фотография Маттео в детстве: он держал бумажный самолёт, а я стоял рядом, ещё с чёрными волосами.
Мы не стали делать вид, что двух потерянных лет не было.
Иногда Маттео приходил слишком поздно. Иногда я просыпался от шума лифта и думал, что он снова далеко. Иногда мы сидели за столом и не знали, с чего начать.
Но теперь каждый разговор начинался не с чужого сообщения и не с фотографии Вероники.
Он звонил сам.
В день, когда я впервые смог самостоятельно дойти до балкона, Маттео принёс мне папку с последними документами по продаже дома.
— Всё закрыто, — сказал он. — Деньги на лечение отложены. Тебе больше ничего не должны.
Я перелистал бумаги и увидел адрес прежнего дома, перечёркнутый красной печатью.
— А тебе кто-нибудь должен? — спросил я.
Он подумал.
— Наверное, я сам себе.
— За что?
— За то, что поверил удобной картинке.
Я положил ладонь на папку.
— Тогда не живи в ней дальше.
Он улыбнулся, но улыбка вышла усталой.
Маттео достал свой телефон. На экране был сохранён только один номер с подписью «Папа». Он набрал его, хотя сидел в двух шагах от меня.
Мой новый телефон зазвонил.
Я посмотрел на экран, нажал ответ и услышал его голос совсем рядом:
— Папа, ты дома?
Я взглянул на ключи от квартиры, лежавшие поверх медицинской выписки, и ответил:
— Да, сын. Теперь я знаю, где это.




