ЧАСТЬ 4 — Я отказалась спасать сына самого опасного человека Чикаго, но он заметил мою фамилию — и его рука дрогнула

ЧАСТЬ 4

Я вернулась в палату так быстро, что едва не поскользнулась на влажном полу. В коридоре мигала красная лампа, а за стеклом инкубатора Хейл держал ладонь над Лео, не касаясь его.

Малыш снова кричал.

Но это был не прежний крик. Он захлёбывался, сбивался, превращался в хрип.

— Давление падает, — сказала медсестра. — Нам нужно действовать.

Даниэль ворвался следом.

— Что с ним?

— Инфекция или реакция на препарат, — ответил Хейл. — Мы не знаем.

Я посмотрела на Лео и заметила тонкую полоску под его левой ключицей. Там покраснела кожа, словно под пластырем что-то натирало.

— Остановите капельницу, — сказала я.

Хейл повернулся.

— Рэйчел, это назначение врача.

— На трубке чужая игла. Посмотрите на соединение.

Он наклонился к системе. На прозрачном пластике блестела крошечная капля маслянистой жидкости.

— Не трогать! — крикнула я.

В палату ворвался Виктор. Он успел снять пиджак, но на манжете осталась тонкая красная полоска — не кровь, а след от красящего состава, которым в больнице помечали лекарства.

— Что происходит? — спросил он.

Даниэль посмотрел на его манжету.

— Ты пришёл проверить, умер ли мой сын?

— Я пришёл помочь.

— Тогда объясни, почему на тебе метка ночной смены.

Виктор сделал шаг назад.

Хейл быстро заменил систему, и через несколько минут дыхание Лео выровнялось. Я держала ладонь над его головой, пока он переставал дрожать. Внутри меня всё ещё гремел страх, но руки двигались спокойно.

Даниэль стоял у стены. В лице у него не осталось прежней власти. Только усталость и такая ярость, что от неё хотелось отступить.

— Ты отравил его? — спросил он.

— Я не прикасался к ребёнку.

— Но приказал своей женщине проникнуть в отделение.

Виктор взглянул на меня.

— Она сама согласилась. Ей нужны были деньги на брата.

Я почувствовала, как во мне что-то оборвалось.

— Кто?

— Медсестра из ночной смены. Она взяла деньги, чтобы подменить систему. Думала, что ребёнка просто переведут в другую клинику.

Хейл сжал губы.

— Имя.

Виктор молчал.

Даниэль подошёл к нему вплотную.

— Назови её.

— Сьюзан Миллер.

Сьюзан нашлась в служебном туалете. Она сидела на полу, обхватив колени, и сжимала в руке бумажный пакет. На её белых кроссовках засохла грязь от парковки.

— Я не хотела смерти, — сказала она. — Виктор обещал оплатить операцию моей дочери.

— А Майкл? — спросила я.

— Его долг придумали, чтобы ты пришла к Руссо. Виктор знал, что ты работаешь здесь. Он рассчитывал, что ты получишь доступ к ребёнку и станешь удобным свидетелем, если что-то пойдёт не так.

Я смотрела на неё и чувствовала не только ненависть. В её руках дрожал пакет с лекарствами для ребёнка. У неё тоже был кто-то, кого она боялась потерять.

— Где Майкл? — спросила я.

— В гараже. Виктор запер его там.

Мы нашли моего брата связанным пластиковыми стяжками возле старого фургона. На его губе была кровь, но он попытался пошутить:

— Я всегда мечтал, чтобы ты приехала за мной с целой бандой.

— Замолчи.

Я обняла его так резко, что он застонал.

— Прости, Рэйчел.

— Потом.

— Я действительно проиграл деньги. Но не пятьдесят тысяч. Виктор сказал, что если я не подпишу расписку, он доберётся до тебя.

Даниэль услышал это и отвёл взгляд.

В хранилище мы нашли не только бумаги Елены. В жестяной коробке, спрятанной за вентиляционной решёткой, лежало письмо моего отца. Бумага пожелтела, угол был обожжён, но почерк я узнала сразу.

«Рэйчел, если ты читаешь это, значит, я не смог вернуться. Я не украл деньги и не оставил вас. Я спрятал доказательства, потому что понял: человек, которому доверяет Даниэль, использует его имя, чтобы строить собственную власть. Даниэль не знает всей правды. Не мсти ему за то, чего он не делал. Но не отдавай ему свою жизнь в обмен на безопасность».

Я перечитала письмо дважды.

Даниэль стоял рядом и не пытался заглянуть через моё плечо.

— Он знал, что ты не виноват, — сказала я.

— А ты нет.

— Я знала только, что твои люди пришли за моим братом.

— Это справедливо.

Он сказал это без оправданий. И именно поэтому я впервые смогла посмотреть на него не как на чудовище, а как на человека, который потерял жену, почти потерял сына и слишком долго позволял другим говорить от своего имени.

— Что ты сделаешь с Виктором? — спросила я.

— Отдам документы тем, кто сможет заморозить его счета и закрыть все его компании. Сам я не буду решать, какое наказание ему положено.

— А твои люди?

— Большинство уйдёт, когда узнает, что деньги больше не защищают их.

Он достал телефон и набрал номер. Не своего охранника. Финансового управляющего.

— Остановить все переводы Виктора. Передать архивы независимым проверяющим. И закрыть счета, которыми он шантажировал семьи.

— Ты потеряешь половину бизнеса, — предупредил Майкл.

— Это не бизнес. Это поводок.

Утром Даниэль пришёл в палату один. Без охраны. В руках он держал вязаную шапочку Лео с неровной жёлтой строчкой.

— Елена связала её сама, — сказал он. — Она смеялась, что не умеет вязать ровно.

Лео уже дышал спокойнее. Я сидела рядом с инкубатором, а на столе лежала медная подвеска моего отца.

— Ты можешь уйти, — сказал Даниэль. — Я оплачу лечение Майкла и твою учёбу, но не стану покупать твою работу.

— Майкл сам будет разбираться со своими долгами.

— Я знаю.

— И я не стану работать на тебя.

— Я знаю и это.

Он положил шапочку рядом с инкубатором.

— Тогда почему ты осталась?

Я посмотрела на Лео. Его пальцы шевельнулись, и он ухватился за тонкую трубку, будто пытался удержать весь мир.

— Потому что он успокаивается, когда я пою.

— Ты можешь петь ему и без меня.

— А ты умеешь?

Даниэль открыл рот, но ответил не сразу.

— Я не знаю ни одной колыбельной.

— Теперь знаешь одну.

Я начала напевать мелодию. Даниэль стоял рядом, неловко держа ладони, словно боялся даже собственной тени. Потом тихо подхватил последний куплет. Голос у него был хриплый и совсем не музыкальный.

Лео перестал плакать.

Даниэль опустился на стул.

— Елена пела её, когда была беременна, — сказал он. — Я думал, это её песня.

— Возможно, она просто услышала её от кого-то.

Я достала письмо отца и положила рядом с его рукой.

— Моей матери.

Даниэль провёл пальцем по краю бумаги.

— Значит, две женщины учили нас одному и тому же, а мы узнали об этом только после того, как потеряли их.

Я не стала отвечать.

За стеклом Лео открыл глаза. Он посмотрел на отца, потом на меня. Маленькая рука поднялась и ухватила неровную жёлтую строчку на шапочке.

Даниэль наклонился к инкубатору и прошептал:

— Я здесь, сын.

Лео не заплакал.

А я продолжила петь, пока в палате не осталось ни одного чужого голоса.

Оцените статью