ЧАСТЬ 4 — Я нашёл шестнадцатилетнюю дочь избитой в запертом доме, но после моего звонка человек у ворот побледнел

ЧАСТЬ 4

«Если Кирилл откроет футляр, следующей пострадает не дочь…»

Я перечитал сообщение дважды.

Павел выругался и бросился к лестнице.

— Стой! — крикнул я.

Он обернулся.

— Громов не угрожает. Он предупреждает.

— Кому он может навредить?

Павел посмотрел на Ольгу.

— Марине он уже навредил. Второй свидетель — её сестра.

Ольга сжала папку так, что побелели пальцы.

— Елена живёт одна в старом доме у водонапорной башни, — сказала она. — Если Громов понял, что папка у нас, он поедет к ней.

Я посмотрел через стекло на Виолетту. Её лицо было почти неподвижным, но пальцы под простынёй едва заметно шевелились.

— Вызывайте врачей и охрану, — сказал я. — Мы едем к Елене.

— Я поеду с вами, — заявил Павел.

— Ты останешься здесь.

— Громов знает, что я предал его.

— Ты не предал его. Ты пятнадцать лет прикрывал его.

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидал. Павел отвернулся.

— Я не знал, что он убьёт Марину.

— Но знал, что она боялась.

Он кивнул.

Это было единственное признание, которое я от него получил.

Мы выехали через семь минут. Я сел за руль, Ольга — рядом, Павел — сзади. В машине пахло медицинским спиртом и мокрой шерстью его пальто. Никто не говорил, пока мы не свернули к заброшенной водонапорной башне.

Дом Елены стоял за ржавым забором. В окне горел свет.

Дверь была заперта, но на ступени лежала сумка Елены. Внутри мы нашли разбитые очки и записку.

«Не ищите меня. Я сама отдам ему папку».

Павел побледнел.

— Она пошла в музыкальную школу.

— Почему?

— Там спрятан футляр. Она решила обменять его на Виолетту.

Я почувствовал, как внутри поднимается холодная ясность. Елена не знала, что Виолетта лежит в больнице. Значит, записку написал не она.

На обороте было время: 23:10.

Музыкальная школа находилась в старом здании возле железнодорожного моста. Мы приехали, когда часы на башне показывали 23:06. Внутри пахло пылью, лаком и высохшей канифолью. Из дальнего класса доносился скрип стула.

— Елена? — крикнул Павел.

— Не подходите! — ответила она.

Мы нашли её в классе. Она стояла у шкафа, а Громов держал у её горла тонкий нож. На столе лежал футляр от скрипки.

Громов улыбнулся.

— Кирилл. Я надеялся, что ты придёшь один.

— Отпусти её.

— Сначала ключ.

Павел шагнул вперёд.

— Ты обещал, что Виолетта останется жива.

— Я обещал это тебе, а ты привёл сюда весь свой хвост.

Елена посмотрела на меня.

— Кирилл, Марина не была случайной жертвой. Она сама спрятала деньги фонда на отдельном счёте. Всё ещё можно вернуть семьям.

Громов надавил ножом сильнее.

— Ещё слово — и она замолчит навсегда.

Я медленно положил ключ на пол.

— Забирай футляр. Но сначала скажи, зачем ударил мою дочь.

— Она увидела меня. Этого достаточно.

Павел резко побледнел.

— Ты сказал, что она сама упала.

— Я говорил то, что было нужно, чтобы ты продолжал мне верить.

Громов сам выдал себя. Елена услышала это тоже. Она резко ударила локтем назад, и нож скользнул по её плечу. Павел бросился на Громова. Я успел оттолкнуть Елену за шкаф, а затем перехватил руку нападавшего.

Драка длилась несколько секунд, но в памяти растянулась на целую ночь. Громов бился не за жизнь. Он бился за футляр.

Павел схватил его сзади.

— Кирилл, открывай!

Я вставил ключ в замок.

Внутри лежала тонкая тетрадь, пачка банковских расписок и письмо Марины. Внизу был список фамилий и суммы, которые должны были получить семьи погибших.

Но последняя страница была подписана не Громовым.

Под ней стояла подпись Павла.

Я посмотрел на него.

— Ты тоже переводил деньги.

Он не стал отрицать.

— Я забирал их, чтобы платить людям, которые следили за Громовым. Мне казалось, что цель оправдывает всё.

— А потом привык.

— Да.

Это признание изменило его сильнее любого удара. Он сам достал телефон и позвонил представителю фонда, а затем передал ему фотографии каждой страницы. Ольга отправила копии Елене и родственникам погибших. Громов больше не мог уничтожить единственный экземпляр.

В больницу мы вернулись после полуночи. Громова забрали прибывшие сотрудники охраны фонда, но я не пошёл следом. Павел остался в коридоре и ждал, пока врачи разрешат войти к Виолетте.

Когда она открыла глаза, я сидел рядом. На тумбочке лежал серебряный брелок в форме скрипичного ключа.

— Папа? — прошептала она.

— Я здесь.

— Ты нашёл футляр?

— Да.

Она долго смотрела на меня.

— Мама хотела, чтобы деньги вернулись людям.

— Я знаю.

— А Павел?

Я не стал лгать.

— Он сделал то, чего не должен был делать. Но сегодня помог остановить человека, который пришёл за тобой.

Виолетта закрыла глаза.

— Я больше не хочу, чтобы взрослые решали, какую правду мне можно знать.

— Больше не будут.

Через два дня, в день её рождения, врачи разрешили мне ненадолго привезти в палату торт. Я поставил его на маленький столик, а рядом положил тетрадь Марины. Виолетта зажгла свечу сама. Руки у неё ещё дрожали, но пламя не гасло.

За стеклом Павел стоял под охраной фонда и ждал, пока его показания внесут в документы. Он потерял должность, доверие и все деньги, которые прятал годами. Но фамилии семей из тетради были восстановлены, а счёт фонда разблокировали.

Елена осталась жива. Шрам на плече напоминал ей о той ночи, зато она сама передала письмо Марины журналистам и родственникам погибших.

А Виолетта попросила меня не уезжать в тот вечер.

Я остался.

Она взяла серебряный брелок и прикрепила его к застёжке футляра.

— Папа, теперь он будет не тайником.

— А чем?

Виолетта посмотрела на скрипичный ключ, блеснувший в свете свечи.

— Обещанием, что музыку больше никто не заставит замолчать.

Оцените статью