ЧАСТЬ 4
«Если Кирилл откроет футляр, следующей пострадает не дочь…»
Я перечитал сообщение дважды.
Павел выругался и бросился к лестнице.
— Стой! — крикнул я.
Он обернулся.
— Громов не угрожает. Он предупреждает.
— Кому он может навредить?
Павел посмотрел на Ольгу.
— Марине он уже навредил. Второй свидетель — её сестра.
Ольга сжала папку так, что побелели пальцы.
— Елена живёт одна в старом доме у водонапорной башни, — сказала она. — Если Громов понял, что папка у нас, он поедет к ней.
Я посмотрел через стекло на Виолетту. Её лицо было почти неподвижным, но пальцы под простынёй едва заметно шевелились.
— Вызывайте врачей и охрану, — сказал я. — Мы едем к Елене.
— Я поеду с вами, — заявил Павел.
— Ты останешься здесь.
— Громов знает, что я предал его.
— Ты не предал его. Ты пятнадцать лет прикрывал его.
Эти слова ударили сильнее, чем я ожидал. Павел отвернулся.
— Я не знал, что он убьёт Марину.
— Но знал, что она боялась.
Он кивнул.
Это было единственное признание, которое я от него получил.
Мы выехали через семь минут. Я сел за руль, Ольга — рядом, Павел — сзади. В машине пахло медицинским спиртом и мокрой шерстью его пальто. Никто не говорил, пока мы не свернули к заброшенной водонапорной башне.
Дом Елены стоял за ржавым забором. В окне горел свет.
Дверь была заперта, но на ступени лежала сумка Елены. Внутри мы нашли разбитые очки и записку.
«Не ищите меня. Я сама отдам ему папку».
Павел побледнел.
— Она пошла в музыкальную школу.
— Почему?
— Там спрятан футляр. Она решила обменять его на Виолетту.
Я почувствовал, как внутри поднимается холодная ясность. Елена не знала, что Виолетта лежит в больнице. Значит, записку написал не она.
На обороте было время: 23:10.
Музыкальная школа находилась в старом здании возле железнодорожного моста. Мы приехали, когда часы на башне показывали 23:06. Внутри пахло пылью, лаком и высохшей канифолью. Из дальнего класса доносился скрип стула.
— Елена? — крикнул Павел.
— Не подходите! — ответила она.
Мы нашли её в классе. Она стояла у шкафа, а Громов держал у её горла тонкий нож. На столе лежал футляр от скрипки.
Громов улыбнулся.
— Кирилл. Я надеялся, что ты придёшь один.
— Отпусти её.
— Сначала ключ.
Павел шагнул вперёд.
— Ты обещал, что Виолетта останется жива.
— Я обещал это тебе, а ты привёл сюда весь свой хвост.
Елена посмотрела на меня.
— Кирилл, Марина не была случайной жертвой. Она сама спрятала деньги фонда на отдельном счёте. Всё ещё можно вернуть семьям.
Громов надавил ножом сильнее.
— Ещё слово — и она замолчит навсегда.
Я медленно положил ключ на пол.
— Забирай футляр. Но сначала скажи, зачем ударил мою дочь.
— Она увидела меня. Этого достаточно.
Павел резко побледнел.
— Ты сказал, что она сама упала.
— Я говорил то, что было нужно, чтобы ты продолжал мне верить.
Громов сам выдал себя. Елена услышала это тоже. Она резко ударила локтем назад, и нож скользнул по её плечу. Павел бросился на Громова. Я успел оттолкнуть Елену за шкаф, а затем перехватил руку нападавшего.
Драка длилась несколько секунд, но в памяти растянулась на целую ночь. Громов бился не за жизнь. Он бился за футляр.
Павел схватил его сзади.
— Кирилл, открывай!
Я вставил ключ в замок.
Внутри лежала тонкая тетрадь, пачка банковских расписок и письмо Марины. Внизу был список фамилий и суммы, которые должны были получить семьи погибших.
Но последняя страница была подписана не Громовым.
Под ней стояла подпись Павла.
Я посмотрел на него.
— Ты тоже переводил деньги.
Он не стал отрицать.
— Я забирал их, чтобы платить людям, которые следили за Громовым. Мне казалось, что цель оправдывает всё.
— А потом привык.
— Да.
Это признание изменило его сильнее любого удара. Он сам достал телефон и позвонил представителю фонда, а затем передал ему фотографии каждой страницы. Ольга отправила копии Елене и родственникам погибших. Громов больше не мог уничтожить единственный экземпляр.
В больницу мы вернулись после полуночи. Громова забрали прибывшие сотрудники охраны фонда, но я не пошёл следом. Павел остался в коридоре и ждал, пока врачи разрешат войти к Виолетте.
Когда она открыла глаза, я сидел рядом. На тумбочке лежал серебряный брелок в форме скрипичного ключа.
— Папа? — прошептала она.
— Я здесь.
— Ты нашёл футляр?
— Да.
Она долго смотрела на меня.
— Мама хотела, чтобы деньги вернулись людям.
— Я знаю.
— А Павел?
Я не стал лгать.
— Он сделал то, чего не должен был делать. Но сегодня помог остановить человека, который пришёл за тобой.
Виолетта закрыла глаза.
— Я больше не хочу, чтобы взрослые решали, какую правду мне можно знать.
— Больше не будут.
Через два дня, в день её рождения, врачи разрешили мне ненадолго привезти в палату торт. Я поставил его на маленький столик, а рядом положил тетрадь Марины. Виолетта зажгла свечу сама. Руки у неё ещё дрожали, но пламя не гасло.
За стеклом Павел стоял под охраной фонда и ждал, пока его показания внесут в документы. Он потерял должность, доверие и все деньги, которые прятал годами. Но фамилии семей из тетради были восстановлены, а счёт фонда разблокировали.
Елена осталась жива. Шрам на плече напоминал ей о той ночи, зато она сама передала письмо Марины журналистам и родственникам погибших.
А Виолетта попросила меня не уезжать в тот вечер.
Я остался.
Она взяла серебряный брелок и прикрепила его к застёжке футляра.
— Папа, теперь он будет не тайником.
— А чем?
Виолетта посмотрела на скрипичный ключ, блеснувший в свете свечи.
— Обещанием, что музыку больше никто не заставит замолчать.
Пропустили начало?




