ЧАСТЬ 4
…Я посмотрел на Эмили.
Она поняла всё по моему лицу.
— Какого дома?
— Нашего, — ответил я.
Председатель совета не стал объяснять по телефону. Он сказал только, что заседание перенесли в старый офис фонда на Манхэттене и что документы уже лежат на столе. Виктор попытался забрать папку, но Ноа вдруг схватил её обеими руками.
— Это письмо моего отца.
Виктор замер.
— Отдай сюда.
— Нет, — сказал мальчик.
Голос у него дрожал, но он не отступил.
Я положил ладонь на папку.
— Оставьте её.
— Ты не понимаешь, во что ввязываешься, — бросил Виктор.
— Девять лет я не понимал. Теперь буду читать каждую страницу.
Мы поехали в город на моей машине. Я настоял, чтобы Эмили и Ноа ехали со мной. Миссис Белл села рядом с водителем и всё время держала на коленях старый журнал в тканевой обложке.
В салоне пахло кожей и лекарствами. Ноа молчал, прижавшись лбом к стеклу. Я хотел спросить, что он любит, в какую школу ходит, почему носит железнодорожный жетон, но ни один вопрос не казался достаточно нормальным для отца, который увидел сына спустя девять лет.
Наконец он сам повернулся ко мне.
— Вы правда были богатым?
— Я и сейчас богатый.
— Тогда почему мама живёт в доме с дырой в крыше?
Этот вопрос был страшнее обвинения Виктора.
— Потому что я не знал, где вы.
— А найти нельзя было?
Я посмотрел на дорогу.
— Можно было. Я не искал.
Эмили закрыла глаза.
На заседании председатель совета, Артур Кейн, стоял у длинного стола, заваленного папками. Рядом лежал документ с гербовой печатью. Виктор вошёл следом за нами и сразу направился к нему.
— Даниел действует под влиянием бывшей жены, — сказал он. — Его состояние нестабильно.
— Моё состояние достаточно стабильно, чтобы узнать вашу подпись, — ответил я.
Артур поднял лист.
— Это распоряжение о продаже поместья Уитморов и переводе средств в благотворительный фонд, которым управляла компания Виктора.
Я взял документ.
Подпись была моей.
Но внизу стояла дата на неделю после того, как я продал поместье и переехал в пентхаус. Я вспомнил тот период: я был на закрытых переговорах, а Виктор говорил, что занимается всеми бумагами.
— Вы продали мой дом? — спросил я.
— Дом был пуст, — ответил Виктор. — Ты сам хотел избавиться от всего, что напоминало об Эмили.
— А деньги?
— Деньги пошли на развитие фонда.
Артур положил рядом банковскую выписку.
— На развитие фирмы Виктора. Фонд получил только два процента.
Миссис Белл открыла журнал.
— Здесь записано, что Виктор забирал личную корреспонденцию. Вот его подпись. Вот даты. Вот адрес Эмили.
Виктор выхватил журнал.
— Это подделка.
— Тогда объясните, почему на корешке остался ваш отпечаток, — сказал Артур.
Никто не закричал. Никто не потребовал вызвать кого-то. Самым страшным для Виктора стало то, что люди за столом перестали смотреть на него как на незаменимого человека.
Но он всё ещё держался.
— Даже если я управлял перепиской, это не доказывает, что Ноа ваш сын.
Эмили достала из сумки медицинскую папку.
— Доказывает не это.
Она вынула нотариально заверенное заключение, которое получила ещё до моего приезда. Я прочитал имя лаборатории, дату и результат генетического анализа.
Девяносто девять целых девяносто восемь сотых процента.
Ноа стоял у стены, сжимая железнодорожный жетон.
Я подошёл к нему.
— Хочешь увидеть?
Он кивнул.
Я показал ему документ, но не стал вкладывать в руки. Он был слишком взрослым для сказки и слишком маленьким для груза, который на него свалился.
— Значит, вы мой отец, — сказал он.
— Да.
— Вы заберёте меня к себе?
Я посмотрел на Эмили.
Она не просила денег. Не просила мести. Только ждала, смогу ли я наконец услышать сына.
— Я хочу, чтобы ты сам решил, где тебе безопасно. Но я буду рядом, если ты позволишь.
Ноа нахмурился.
— Вы опять можете исчезнуть.
Я достал из кармана ключ-карту от своего пентхауса и положил её на стол.
— Поэтому я не прошу тебя верить словам. Завтра я отменю все закрытые счета Виктора, восстановлю ваши документы и приеду за тобой в школу. Если не захочешь ехать, я останусь у ворот и буду ждать, пока ты сам решишь.
Эмили тихо сказала:
— Даниел, это не исправит всё.
— Знаю.
— И деньги не вернут девять лет.
— Знаю.
Виктор усмехнулся.
— Ты действительно отдашь ей часть компании? После всего?
Я повернулся к нему.
— Не ей. Ноа. В семейный траст, которым никто из нас не сможет распоряжаться единолично.
Он впервые понял, что проиграл не из-за бумаг. Виктор хотел получить компанию, потому что считал меня одиноким и управляемым. А теперь рядом со мной стояли люди, которых он девять лет пытался стереть.
Артур объявил, что Виктора отстраняют от всех должностей до полного пересмотра счетов. Его фирма лишалась права распоряжаться акциями, а фонд возвращал деньги, которые ещё можно было найти. Остальное я решил направить на восстановление дома Эмили — не роскошного, а такого, где Ноа не придётся подставлять таз под дождевую воду.
Виктор подошёл ко мне у лифта.
— Ты разрушишь всё, что построил.
— Нет, — ответил я. — Я наконец перестану позволять тебе выбирать, что в этом мире считать построенным.
Он хотел что-то сказать, но заметил в руке Ноа железнодорожный жетон.
— Откуда у него это?
Эмили достала из коробки старую фотографию. На ней был я, молодой, стоящий возле железнодорожной станции. На шее у меня висел такой же жетон.
— Даниел подарил его мне в день нашей свадьбы, — сказала она. — Я дала его Ноа, когда он спросил, был ли отец настоящим.
Я взял жетон, перевернул и увидел на металле царапину в форме полумесяца. Когда-то я сам вырезал её перочинным ножом.
Ноа протянул мне свою ладонь.
— Можно я сохраню его?
— Он уже твой.
— А вы сохраните что-нибудь моё?
Я сжал его пальцы.
— Всё, что ты позволишь.
На следующее утро мы вернулись в Кентукки. Я не стал привозить туда охрану, дорогие машины и людей, которые говорили за меня. Приехал один, с инженером и врачом, потому что Эмили призналась: из-за сырости у неё начались приступы астмы. Ноа встретил меня у сарая и показал самодельную железную дорогу из деревянных планок.
— Этот вагон сломался, — сказал он.
Я присел рядом.
— Можно починить.
— Вы умеете?
— Когда-то умел. Потом слишком долго думал, что умею только покупать новые.
Мы чинили вагон вместе. Эмили сидела на крыльце с красной жестяной коробкой на коленях. В ней больше не было неотправленных писем: я забрал их все, прочитал каждое и не пытался оправдаться ни на одной странице.
Когда работа была закончена, Ноа поставил вагон на рельсы.
— Если он снова сойдёт, вы приедете?
— Да.
— Даже если я не отвечу?
Я посмотрел на его маленькие пальцы, испачканные маслом.
— Тогда я оставлю письмо там, где ты точно его найдёшь.
Эмили улыбнулась — не прежней улыбкой и не прощением, которого я ещё не заслужил, а осторожным разрешением остаться рядом.
Ноа толкнул вагон. Он прошёл по всей деревянной дороге и остановился у красной коробки.
Мальчик поднял её, заглянул внутрь и спросил:
— Папа, а это письмо ты прочитаешь вслух?
Я сел рядом с ним на доски крыльца.
Эмили передала мне первый конверт.
На нём стояла дата девятилетней давности.
Я вскрыл его, развернул лист и услышал, как Ноа придвинулся ближе.
— Читай, — сказала Эмили.
И впервые моё имя прозвучало в этом доме не как обвинение, а как начало письма.




