ЧАСТЬ 4
— Не отвечайте, — сказала Эмили.
Но телефон продолжал вибрировать на ладони Виктора. Звук был коротким и сухим, будто кто-то стучал ногтем по стеклу.
Отец девушки заметил имя на экране и усмехнулся.
— Вы всё равно уже проиграли.
— Кто это? — спросила я.
Виктор не отрывал глаз от телефона.
— Доктор Аркадий Воронцов. Частный невролог, к которому вы возили Калеба в последний месяц.
У меня подогнулись колени.
Я вспомнила его кабинет: белую лампу, запах мятных леденцов, тяжёлую серебряную ручку на столе. Воронцов говорил, что болезнь неизлечима и времени почти не осталось. Я тогда поверила ему настолько, что продала материнские серьги ради нового курса лечения.
— Он лечил моего сына, — прошептала я.
— Он наблюдал за вашим сыном, — ответил Виктор. — Это не одно и то же.
Телефон перестал звонить.
Через секунду пришло сообщение.
Виктор прочёл его и повернул экран ко мне. В сообщении было всего несколько слов: «Привезите девочку. Иначе завтра опубликую правду о Калебе».
Эмили вцепилась мне в локоть.
— Какую правду?
Виктор сжал челюсть.
— Вот это и нужно выяснить.
Отец Эмили шагнул к машине.
— Я предупреждал. Калеб был не героем. Он украл мою дочь и втянул всех в преступление.
— Тогда почему вы так боитесь, что он говорил? — спросила я.
Мужчина резко обернулся. Его медный браслет зацепился за край рукава, и маленькая чёрная бусина отлетела на плитку. Она покатилась к моим ботинкам.
Я наклонилась и подняла её.
На внутренней стороне браслета была выгравирована дата. Не дата рождения Эмили. Дата первого перевода из фонда.
— Этот браслет не ваш, — сказала я.
Мужчина побледнел.
Женщина в зелёном пальто закрыла рот рукой.
— Он принадлежал Воронцову, — прошептала она. — Аркадий подарил его мужу после того, как нашёл «нужную» клинику.
Я повернулась к ней.
— Вы знали Воронцова?
— Он сказал, что спасёт Эмили. Сказал, что для редкой пересадки нужен особый список доноров. Когда Калеб заболел, он первым узнал о его диагнозе.
Внутри меня что-то оборвалось.
— Он знал, что мой сын умрёт?
— Он говорил, что болезнь нельзя остановить, — ответил Виктор. — Но это не вся правда.
Виктор быстро открыл папку. Между медицинскими бланками лежал тонкий лист с печатью лаборатории.
— Анализы Калеба были перепутаны. Ему поставили неверный диагноз. Воронцов обнаружил ошибку через две недели, но не сообщил вам.
Я смотрела на бумагу и не понимала, как буквы могут уничтожить целую жизнь.
— Если диагноз был ошибочным, почему Калеб умер?
Виктор опустил голос.
— Потому что ему назначали препараты, которые не лечили его болезнь. Они разрушили сердце и печень. Калеб узнал об этом перед пересадкой. Поэтому и написал письмо.
Я не закричала.
Крик застрял где-то под рёбрами, рядом с сердцем, которого у моего сына уже не было.
Эмили плакала молча.
— Он сказал мне, что вы не виноваты, — произнесла она. — Он боялся, что после его смерти вы будете винить себя за каждую проданную вещь.
Я посмотрела на письмо.
«Мама, ты сделала всё, что могла. Но не позволяй им сказать, что я просто проиграл болезни».
Отец Эмили метнулся к документам.
— Это подделка!
Он вырвал лист у Виктора, но Эмили неожиданно встала перед ним.
— Не трогайте его.
— Я твой отец.
— Нет. Вы человек, который поставил цену на моё сердце.
У мужчины задрожала рука.
Она продолжила, уже не повышая голоса:
— Мама отдала деньги, чтобы спрятать меня. Калеб спас меня не потому, что хотел стать героем. Он просто увидел, что я боюсь. А вы увидели во мне выплату.
Женщина в зелёном пальто опустилась на скамью.
— Я отдам всё, что осталось, — сказала она. — И пойду против него.
— Не мне это обещайте, — ответила Эмили. — Ему.
Она кивнула на письмо.
Тем временем Виктор позвонил в независимую клинику и передал им копии документов. Он не стал ждать официальных разрешений: сразу отменил доступ Воронцова к архиву пересадок и отправил материалы в несколько медицинских организаций. Через час выяснилось, что похожие ошибки нашли ещё у четырёх пациентов.
Отец Эмили попытался уехать, но его остановили не люди в форме, а собственный бухгалтер. Тот приехал к похоронному залу с пачкой квитанций и заявил, что больше не будет прикрывать переводы фонда.
Воронцов приехал сам.
Он появился под вечер, в том же безупречном пальто, в каком встречал нас год назад. Только серебряная ручка исчезла из его кармана. Он остановился передо мной и посмотрел на письмо.
— Вы не понимаете, что делаете, — сказал он.
— Я понимаю, что вы сделали с моим сыном.
— Калеб всё равно был тяжело болен.
— Вы не знали этого наверняка.
— Я давал ему шанс.
— Вы давали шанс себе заработать.
Он хотел ответить, но Эмили шагнула рядом со мной.
— Моё сердце бьётся не благодаря вам.
Воронцов посмотрел на неё так, словно видел не живую девушку, а последнюю строку в отчёте.
— Вы неблагодарны.
— А вы просто испугались, что я выживу и расскажу.
Это сломало его защиту. Он отступил, задел плечом металлический столик, и на пол посыпались бумаги. Среди них оказался бланк с подписью Калеба. Подпись была поставлена за три дня до того, как он потерял способность держать ручку.
Я подняла бланк.
— Вы подделали согласие.
Виктор посмотрел на дату.
— Вот почему Калеб написал от руки. Он знал, что этот документ появится.
Воронцов рванулся к бумаге, но я убрала её за спину.
— Не трогайте.
Он остановился.
Не из-за меня. Из-за Эмили, которая нажала кнопку записи на телефоне и положила его на стол.
— Повторите, что вы не знали о подмене диагноза, — сказала она.
Воронцов посмотрел на красный огонёк.
— Вы ничего не докажете.
— Возможно, — ответила я. — Но теперь вы будете объяснять каждую подпись.
В тот же вечер документы передали тем, кто мог лишить его лицензии и предъявить обвинения. Я не поехала с ними. Мне нужно было остаться рядом с Эмили, пока врачи проверяли её после побега.
Перед отъездом она вернула мне конверт.
— Это ваше.
— Нет, Калеб написал его и тебе тоже.
— Он хотел, чтобы вы дочитали до конца.
На последней странице была всего одна фраза: «Если она выживет, не называй её чужой».
Я посмотрела на Эмили. Девушка приложила ладонь к груди, и под кожей ровно билось сердце моего сына.
— Можно я буду приходить к вам? — спросила она.
Я сжала деревянную машинку в кармане.
— Можно.
— Даже если я иногда буду рассказывать о нём больше, чем вы готовы услышать?
— Особенно тогда.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
У выхода Эмили остановилась и достала из кармана медную бусину, которую я подняла на плитке.
— Оставьте её себе, — сказала я.
— Зачем?
— Чтобы помнить: сердце Калеба досталось тебе не из-за их сделки.
Эмили прикрыла глаза и прислушалась к биению в груди.
— Я знаю, кому оно принадлежит.
Я не стала исправлять её.
Потому что в тот момент рядом со мной стояла не девочка, забравшая у меня сына, а человек, которому он успел подарить ещё один шанс — и последний лист письма шевельнулся от её дыхания.
Пропустили начало?




