ЧАСТЬ 4
…— Мистер Кеслер? Вы меня слышите?
Я прижал телефон к уху.
— Да. Я слышу.
— У Лили редкая группа тканей. Мы сравнивали образцы с данными ее матери. Подходящего родственного донора нет. Но если биологический отец действительно вы, анализ нужно провести немедленно.
Лили стояла у стены, сжимая край красного дождевика. Слоан лежала на больничной койке, неподвижно глядя на меня.
— Сделайте анализ, — сказал я.
Мейсон дернулся.
— Ты не понимаешь, что подписываешь.
— Понимаю больше, чем час назад.
— Если ты признаешь отцовство, совет директоров заморозит сделку. Инвесторы уйдут. Твой отец оставил условия наследования.
Я медленно повернулся к нему.
— При чем здесь моя дочь?
Он сжал челюсть.
Ребекка открыла найденный конверт. Внутри были копии старого соглашения и свежая доверенность.
— Здесь написано, что Мейсон получил право распоряжаться долей вашей компании, если вы окажетесь «не способны принимать решения», — сказала она.
— После аварии Слоан он хотел признать меня недееспособным? — спросил я.
— Не только после аварии, — ответила Слоан.
Ее голос был слабым, но ясным.
— Он пришел ко мне утром. Сказал, что если я не отдам папку, он покажет тебе письмо твоего отца и объявит меня шантажисткой. А потом сказал, что у Лили могут быть проблемы в клинике.
Лили побледнела.
— Он угрожал мне?
— Я хотел напугать твою мать, — бросил Мейсон.
— Ты говорил, что у тебя есть люди в больнице, — сказала Слоан.
Мейсон резко поднял руку, но охранник перехватил его запястье.
— Не смейте превращать это в спектакль.
— Спектакль начался семнадцать лет назад, — ответила миссис Прайс. — Только тогда режиссером был отец Итана.
Эта фраза ударила сильнее обвинений.
Мой отец был мертв уже шесть лет. Я годами защищал его имя, повторяя, что он был жестким, но справедливым. Теперь передо мной лежало письмо, в котором он писал Слоан: «Итан не должен знать. Ребенок не станет частью нашей семьи».
Я перечитал строку.
Потом еще раз.
— Он знал, что я твоя дочь? — спросила Лили.
Я поднял глаза.
— Он знал. Я — нет.
— А ты бы пришел?
Вопрос был тихим. От него невозможно было спрятаться за деньги, работу или чужую ложь.
— Я не знаю, каким был бы тогда, — ответил я. — Но пришел бы сейчас.
Лили отвернулась.
— Все взрослые говорят это, когда уже поздно.
— Тогда я докажу не словами.
Я позвонил своему помощнику.
— Клэр, отмени все встречи. Передай совету: сделка с участком школы приостановлена. И проверь все документы, которые подписывал Мейсон от моего имени.
— Итан, там десятки миллионов.
— Значит, проверяй внимательнее.
Мейсон вырвал руку у охранника.
— Ты пожалеешь. Компания рухнет, если ты полезешь в старые бумаги.
— Возможно.
Я посмотрел на него.
— Но она уже рухнула внутри, когда ты решил, что чужой ребенок — удобный рычаг.
В клинике нас приняли в отдельной комнате. За окном гудели аппараты, пахло спиртом и апельсиновой жвачкой. Лили сидела напротив меня, не снимая латунного жетона с шеи.
— Буква «Л» означает мое имя? — спросил я.
— Нет. Это первая буква слова «лифт».
Я не понял.
Слоан, которую привезли на каталке после контрольного снимка, едва улыбнулась.
— В тот день за школой я хотела спрыгнуть с крыши. Лили была еще внутри меня, но я не знала, как ее назвать. Итан остановил меня, просто накинув куртку на плечи и сказав: «Сначала согрейся, потом решай».
Я вспомнил холодный камень под ладонями. Ее молчание. Свою уверенность, что сделал слишком мало, чтобы это имело значение.
— Ты поэтому сохранила мою куртку? — спросил я.
— В кармане был жетон от шкафчика. Я носила его как напоминание, что тот день закончился не смертью.
Лили посмотрела на меня.
— Ты спас маму?
— Нет, — сказала Слоан. — Он дал мне десять минут. А потом я спасла себя сама.
Результат анализа пришел через два дня.
Совпадение было подтверждено.
Биологический отец Лили — Итан Кеслер.
В тот же день совет директоров отстранил Мейсона от управления. Проверка показала, что он годами выводил деньги через подрядчиков, а соглашение о моей недееспособности собирался использовать, чтобы продать участок школы без моего согласия. Никаких громких обещаний он больше не давал. Когда его спросили, почему он подделал подпись, Мейсон ответил только:
— Итан всегда был слишком мягким для этой компании.
Я услышал это в коридоре и понял: мягкость не была его страхом. Его страхом было потерять власть.
Слоан провела в больнице еще неделю. Ребра срастались медленно. Она злилась на медсестер, спорила с врачами и требовала самой поправлять подушки, хотя плечо почти не двигалось.
Лили согласилась на лечение.
Я сдал кровь и костный мозг для дальнейших процедур. Подошел ли я как донор, врачи еще не знали, но впервые это был вопрос, который решали вместе.
Вечером перед выпиской Слоан попросила меня остаться в палате.
— Я не ждала, что ты простишь меня, — сказала она.
— Я тоже не знаю, умею ли.
— Я боялась, что ты посмотришь на Лили и увидишь ошибку.
— Я смотрю на нее и вижу человека, которого у меня украли. Но я не буду красть ее обратно у тебя.
Слоан закрыла глаза.
— Ты имеешь право злиться.
— Злюсь. На тебя. На отца. На себя, хотя это нелепо.
— За что на себя?
— За то, что запомнил только куртку и не запомнил твое лицо.
Она повернула голову.
— Ты запомнил достаточно, чтобы прийти.
Утром Лили ждала меня у регистрационного окна. В руках она держала новую карточку пациента.
— В графе «экстренный контакт» кого написать? — спросила она.
Я взял ручку, но не стал заполнять строку за нее.
— Решать тебе.
Она долго смотрела на пустое поле.
Потом написала сначала имя матери, а рядом оставила место для моего номера.
— Диктуй, — сказала она.
Я продиктовал.
Не номер компании. Не номер помощника. Свой.
На выходе Слоан остановилась у стены, где висела старая фотография школьной команды. Лили заметила маленькую царапину на латунном жетоне.
— Мама, буква почти стерлась.
— Потому что ты постоянно его трешь.
Лили протянула жетон мне.
— Починишь?
Я провел пальцем по металлу. Буква «Л» действительно почти исчезла.
— Починю.
— Только не делай блестящим. Пусть останется царапина.
Я кивнул.
У дверей больницы Слоан вдруг остановилась и сказала:
— Итан.
— Да?
— В тот день ты сказал: «Сначала согрейся, потом решай».
— Я не помню.
— А я помню каждое слово.
Лили вложила жетон в мою ладонь, и его острый край больно впился в кожу.
— Тогда решай, папа.
Я посмотрел на маленькую букву, выцарапанную семнадцать лет назад, и ответил:
— Я уже решил.




