ЧАСТЬ 4 — Невеста бросила меня у алтаря из-за инвалидного кресла, но после слов маленькой дочери уборщицы мой враг побледнел

ЧАСТЬ 4

Телефон в моей руке был холодным, как металлическая ручка больничной двери.

— Он жив? — спросил я.

— Пока да, — ответил врач. — Но нам нужно ваше разрешение на срочную операцию. И ещё… в машине нашли пакет с лекарствами. Название совпадает с препаратом, который принимал господин Витали в день нападения.

Я посмотрел на Маттео.

Он стоял у алтаря, сжимая кулаки. Но испугался не он.

Испугался Энцо.

Его лицо стало серым.

— Что ты скрываешь? — спросил я.

— Лоренцо, сейчас не время.

— Именно сейчас.

Бианка подняла голову.

— Энцо, скажи ему.

Он медленно снял перчатку. На запястье у него виднелся тонкий шрам, которого я раньше не замечал.

— В ночь нападения я был с Маттео, — сказал он.

В часовне стало так тихо, что я услышал потрескивание фитиля.

— Ты был за рулём?

— Нет.

— Тогда где?

Энцо опустил взгляд на свои руки.

— Я встретил его у северных ворот. Он показал мне документы и сказал, что собирается забрать компанию силой. Я должен был остановить его. Но он пригрозил твоей матери. Сказал, что у него есть люди в доме и они подожгут крыло, если я подниму тревогу.

— И ты ушёл?

— Я поверил, что смогу договориться.

— А потом меня расстреляли.

— Я вернулся слишком поздно.

В его голосе не было оправдания. Только тяжесть, которую он носил два года.

— Почему ты не рассказал мне?

— Потому что в больнице ты едва дышал. А потом начал учиться держать чашку, застёгивать рубашку, садиться в кресло. Я боялся, что правда сломает тебя раньше, чем ты снова станешь собой.

Я рассмеялся, но в смехе не было веселья.

— Ты решил, что имеешь право выбирать, какую жизнь мне оставить.

Энцо не отвёл взгляда.

— Нет. Я трусил. Это хуже.

Маттео резко рванулся к нему.

— Замолчи!

Охранники прижали его к колонне. Он вывернулся и закричал:

— Ты сам просил меня убрать Лоренцо с дороги! Ты сказал, что после аварии подпишешь всё, что я принесу!

Энцо вздрогнул.

Я посмотрел на него.

— Это правда?

— Я просил остановить его, — ответил Энцо. — Но не убивать тебя.

— Для человека в кресле разница невелика, если он молчит потом два года.

Маттео продолжал выкрикивать обвинения, пока его не вывели из часовни. Никто не пошёл за ним. Даже его собственные люди остались у стен, будто внезапно забыли, кому должны подчиняться.

Я подписал разрешение на операцию для брата Бианки.

Она подошла ко мне уже после того, как врач забрал бумаги.

— Почему ты помогаешь ему? — спросила она.

— Потому что его преступление не делает меня похожим на Маттео.

— А что будет со мной?

— Ты расскажешь всё нотариусу. Про деньги. Про угрозы. Про подписи. Про мой маршрут.

Она кивнула.

— Ты меня простишь?

Я долго смотрел на её свадебные туфли. Одна была испачкана пылью часовни, вторая блестела так, будто праздник ещё продолжался.

— Нет, Бианка. Но я не стану мстить тебе за каждый страх, который ты не смогла преодолеть. Ты сама будешь жить с тем, что сделала.

— А если мой брат умрёт?

— Тогда я помогу похоронить его. Но это не вернёт нам ничего.

Она прикрыла рот ладонью и отошла к стене.

София всё это время держала в руках ту самую медную щётку. Она подошла ко мне, когда взрослые разошлись по своим делам.

— Вы больше не будете жениться? — спросила она.

— Сегодня точно нет.

— А когда я вырасту?

Я посмотрел на серьёзное детское лицо и впервые за день улыбнулся.

— К тому времени ты можешь передумать.

— Не передумаю. Но сначала я стану нотариусом и буду читать бумаги до конца.

— Это разумнее, чем выходить замуж за человека, которого увидела в плохой день.

— Я вас видела и в хороший, — возразила она. — Вы всегда оставляли мне шоколад возле ведра.

Елена, стоявшая у колонны, вытерла глаза рукавом.

— Господин Витали, нам нельзя оставаться в этом доме после всего, что произошло.

— Почему?

— Люди будут говорить.

— Пусть говорят. В понедельник вы вернётесь не как уборщица. Я хочу, чтобы вы возглавили хозяйственную службу усадьбы. Вы знаете этот дом лучше всех.

Она растерялась.

— Я не умею управлять людьми.

— Зато умеете замечать то, что остальные не хотят видеть. Это редкий талант.

Энцо услышал мои слова и подошёл ближе.

— А я должен уехать? — спросил он.

В его руке была моя салфетка с золотой вышивкой. Он поднял её с пола и протянул мне. На ткани остался тёмный след от колеса.

Я взял салфетку, но не убрал в карман.

— Завтра ты отдашь мне все ключи, счета и записи за последние два года.

— Да.

— Потом мы вместе поедем к нотариусу.

Он кивнул.

— После этого я решу, останешься ли ты.

— Я приму любое решение.

— Нет, Энцо. Ты впервые ничего не будешь решать за меня.

Он опустил голову.

Я не выгнал его.

Не потому, что забыл предательство. Просто двадцать три года верности и один трусливый выбор нельзя взвесить на одних весах. Он должен был остаться рядом и каждый день отвечать за то, что сделал. Это оказалось тяжелее увольнения.

Через несколько часов врач сообщил, что брат Бианки перенёс операцию. Он выжил.

Маттео тоже не избежал последствий. Его люди передали нотариусу бухгалтерские книги, а совет директоров лишил его всех полномочий. Компания не досталась ни ему, ни мне одному: я разделил управление между теми, кто действительно работал, и поставил Елену руководить домом, где ещё утром ей запрещали входить через парадную дверь.

Бианка подписала показания и отказалась от своей доли в фонде. Она уехала к брату, не попросив меня о встрече.

Это было единственное честное решение, которое она приняла за весь день.

Вечером я вернулся в сад. На белой беседке всё ещё висели ленты, а на столах стояли нетронутые бокалы. Музыканты собирали инструменты. Один из них нашёл под стулом маленький листок и передал мне.

На нём детским почерком было написано: «Господин Лоренцо смотрит на людей».

Я спросил Софию, зачем она это написала.

— Чтобы вы не забыли, — сказала она.

— Что именно?

Она коснулась медной щёткой края моего кресла.

— Что иногда человек падает не потому, что слабый. Иногда рядом просто кто-то толкается.

Я посмотрел на след от колеса, пересекавший белую пыль возле алтаря. Утром там ждали жениха и невесту. Ночью там лежали бумаги, страх и признания.

А рядом София держала свою медную щётку и уже спорила с матерью о том, где в понедельник будет стоять её письменный стол.

— Только не возле парадной лестницы, — сказала она. — Оттуда плохо видно, кто входит через кухню.

Я усмехнулся.

— Тогда поставим его у часовни.

София подняла щётку, будто маленький герб, и сказала:

— Там лучше всего слышно, когда кто-то лжёт.

Оцените статью