ЧАСТЬ 4
— Марина, тот, кто звонил, утверждает, что был настоящим совладельцем дома Джека.
Я смотрела на Веру, не понимая, как одна ночь могла вместить столько ударов.
— Кто это?
Она прикрыла ладонью телефон.
— Его зовут Томас Рид. Он говорит, что Джек был его старшим братом.
Имя ничего мне не сказало.
У Джека не было братьев. По крайней мере, так он всегда отвечал, когда я спрашивала о семье.
— Он сейчас где?
— У городского нотариуса. И просит, чтобы ты приехала до полуночи.
За нашими спинами директор уже сняла микрофон со стойки. Музыка оборвалась, выпускники перешёптывались, телефоны поднялись над головами. Воронцова попыталась забрать договор, но Елена прижала его металлической коробкой к столу.
— Вы никуда не поедете, — сказала Воронцова. — Это семейная разборка, к конкурсу она не относится.
— Вы только что сами связали её с конкурсом, — ответила Вера. — В договоре стоит та же подпись, что и на заявке.
Воронцова сжала губы.
— Девочка ничего не получит. Ни стипендии, ни дома.
Алина резко повернулась к матери.
— Ты говорила, что дед Марины сам отказался от заявки.
— Я делала это ради тебя.
— Ради меня ты украла чужой рисунок?
Алина сняла с плеча тонкую накидку и бросила её на стул. Под ней на платье виднелась такая же маленькая ласточка, только пришитая криво и почти незаметно.
— Я не знала, что он умер, — сказала она. — Мама сказала, что он просто не успел отправить эскиз.
Воронцова замахнулась, но Вера встала между ними.
— Достаточно.
Я стояла у сцены, чувствуя под пальцами серебряную булавку. Она была холодной, но не резала кожу.
— Я поеду к нотариусу, — сказала я.
— Я с тобой, — ответила Вера.
— И я, — тихо добавила Елена. — Я слишком долго хранила копию в коробке.
Мы вышли через служебный коридор. На улице пахло мокрым камнем и горячим асфальтом. Я придерживала юбку, чтобы не задеть подол, и всё время думала о фразе на листке: «Если Марина придёт одна, пусть говорит Елена».
Дед знал, что однажды мне придётся защищать его имя без него.
Нотариальная контора находилась на втором этаже старого дома над аптекой. Часы показывали без десяти одиннадцать. В коридоре сидел высокий мужчина с кожаной папкой на коленях. Его волосы были почти белыми, но руки дрожали не от возраста — от страха.
Он встал, увидев меня.
— Ты Марина?
— Да.
— Я Томас. Брат Джека.
Я не протянула ему руку.
— Почему я никогда о вас не слышала?
Томас опустил взгляд на свою обувь.
— Потому что я исчез из его жизни. И это моя вина.
Вера положила на стол копию договора.
— Объясните, почему ваша доля дома появилась в документе, подписанном после смерти Джека.
Томас провёл пальцем по краю папки.
— Потому что я не подписывал этот договор. Восемь лет назад мы с Джеком купили дом вместе. Я вложил деньги, а он жил там и растил тебя. Потом я предложил продать его, чтобы вернуть свою долю. Джек отказался.
— Вы подали на него в суд? — спросила я.
— Нет. Я уехал. Мне было проще считать, что он мне должен, чем признать, что я бросил его одного.
Он достал из папки нотариальное соглашение с настоящей датой и двумя подписями. В нём было ясно написано: после смерти Джека его доля переходила мне, а доля Томаса должна была быть погашена из страховки, которую Джек оформил пять лет назад.
— Он всё предусмотрел, — прошептала я.
— Не всё, — ответил Томас. — Страховая компания отказала, потому что кто-то отправил им поддельное уведомление о том, что Джек якобы продал дом. В уведомлении стояла подпись, похожая на его.
Вера медленно повернула к нему договор Воронцовой.
— Кто имел доступ к его бумагам?
Томас посмотрел на меня.
— Та женщина, которая приходила к Джеку перед смертью. Она сказала, что представляет фонд и помогает оформить конкурс.
Я вспомнила день после похорон. Секретарь школы забрала свидетельство о смерти, доверенность и папку с документами. Тогда я была слишком разбита, чтобы насторожиться.
— Воронцова, — сказала я.
Томас кивнул.
— Она приходила и ко мне. Предлагала выкупить мою долю за треть стоимости. Сказала, что дом скоро станет проблемным.
Вера сжала кулаки.
— Она хотела получить дом, а конкурс использовала, чтобы добраться до бумаг Джека.
В этот момент дверь конторы распахнулась. На пороге стояла Воронцова. За ней — директор школы и Алина, которая держала в руках свою криво пришитую ласточку.
— Вы не имеете права обсуждать мои документы без меня, — сказала Воронцова.
Томас встал.
— А вы не имели права подделывать подпись моего брата.
Она усмехнулась.
— Попробуйте доказать.
Алина шагнула вперёд.
— Мама, перестань.
— Иди в машину.
— Нет. Я видела, как ты подписывала бумаги в кабинете Джека.
Воронцова замерла.
— Ты была там?
— Я принесла тебе платье. Ты сказала, что если Марина не попадёт на конкурс, стипендия достанется мне. Потом ты открыла ящик его стола и взяла листы.
У Воронцовой задрожали пальцы.
— Ты ничего не понимаешь.
— Я понимаю, что ты сделала это не ради меня, — ответила Алина. — Ты хотела купить дом дёшево.
Директор закрыла лицо ладонью. Елена достала журнал. Томас положил рядом настоящее соглашение. Вера разложила заявку и эскиз.
Воронцова смотрела на документы, словно они были не бумагами, а ступенями, по которым рушилась вся её тщательно выстроенная жизнь.
— Джек сам оставил тебе дом? — спросила я.
— Он был упрямым человеком.
— Он был моим дедом.
Я не кричала. От этого мои слова прозвучали твёрже.
— И он доверил мне не только стены. Он доверил мне своё дело.
Томас подписал отказ от претензий на дом прямо на столе нотариуса. Он долго держал ручку над бумагой, потом поставил подпись.
— Я мог забрать свою долю, — сказал он. — Но Джек всё равно выбрал бы тебя.
— Почему вы помогаете мне?
— Потому что слишком поздно понял: иногда долг — это не деньги.
К полудню документы были заверены. Дом остался за мной, а поддельный договор Воронцовой отправили на проверку. Но я отказалась от публичного скандала в школе. Мне было достаточно, чтобы имя Джека вернули в заявку и чтобы Алина сама сняла своё платье с конкурса.
На следующий день мы вернулись в актовый зал. Вера принесла новый бланк фонда. Елена поставила рядом свою металлическую коробку. Томас сел в последнем ряду и впервые не прятал лицо.
Директор вручила мне не приз, а письмо о зачислении в мастерскую Веры. Стипендия покрывала обучение и материалы на год.
— Ваш дед просил дать вам шанс, — сказала Вера. — Но решение приняли вы сами.
Я посмотрела на платье. После вчерашнего вечера на подоле осталась маленькая грязная полоса, а у талии разошлись два стежка. Я могла заменить их новыми.
Но не стала.
— Оставлю так, — сказала я.
— Почему? — спросила Вера.
Я провела пальцем по неровному шву.
— Потому что это место напоминает мне: его руки не были идеальными. Они просто не остановились.
Алина подошла позже, когда зал почти опустел.
— Я должна извиниться, — сказала она.
— Должна.
Она кивнула и протянула мне свою ласточку, снятую с платья.
— Моя пришита неправильно. Можешь показать, как сделать лучше?
Я посмотрела на кривую строчку, потом на её лицо.
— Сначала распори её сама.
Алина села рядом с иглой. Мы работали молча, пока Вера объясняла, как держать ткань, чтобы не стянуть край. Это не стало дружбой. Не сразу. Но это стало началом ответственности, которую нельзя переложить на мать.
Когда мы закончили, я вернулась домой и открыла дедов швейный стол. В нижнем ящике, под рулонами бумаги, лежала ещё одна записка. Я узнала почерк до того, как прочла слова.
«Маришка, если платье порвётся, не прячь его. Сшей заново. Самое важное в работе — не сделать так, чтобы шва не было видно. Важно, чтобы вещь снова держалась».
Я положила записку рядом с серебряной ласточкой, а затем взяла иглу и вернулась к разошедшемуся стежку.
Под моими пальцами платье снова начало держать форму.
Пропустили начало?




