ЧАСТЬ 4
— Кто сообщил вам, что моя дочь умерла? — спросила я.
В коридоре больницы Марк перестал дышать так громко, как секунду назад. Эвелин прижала ладонь к воротнику блузки. На золотом кольце дрогнул блик от потолочной лампы.
Нотариус назвался Виктором Лариным и попросил не класть трубку.
— Сообщение пришло с электронной почты Марка. К нему была приложена фотография больничного браслета Нэнси и заявление о смерти.
Я посмотрела на руку дочери за стеклом палаты. На её запястье действительно был браслет, но фотографию мог сделать только тот, кто находился рядом с ребёнком.
— У Нэнси нет свидетельства о смерти, — сказала я.
— Я знаю. Поэтому не передал деньги. Но отправитель потребовал срочно признать наследство невостребованным.
Марк шагнул ко мне.
— Это не я.
— Тогда почему письмо пришло с твоего адреса?
— Мама могла воспользоваться моим компьютером.
Эвелин резко повернулась к нему.
— Не смей перекладывать всё на меня.
В палате Нэнси застонала. Я бросилась к ней, забыв о споре. Дочь лежала бледная, с трубкой у носа, а на её одеяле сидела маленькая плюшевая лягушка, принесённая медсестрой.
— Мама, — прошептала Нэнси.
— Я здесь.
— Бабушка сказала, что если я не проглочу рыбок, ты уйдёшь.
У меня перехватило горло.
— Она говорила, что рыбки волшебные?
Нэнси кивнула.
— А папа знал?
Дочь закрыла глаза.
— Папа стоял у двери. Он сказал бабушке: «Только не много».
Марк, стоявший за стеклом, услышал это. Его лицо изменилось, словно с него сняли маску.
— Нэнси путает, — сказал он.
Я вышла в коридор.
— Она назвала именно те слова, которые невозможно придумать после операции.
— Я не думал, что она даст тридцать шесть!
Эвелин резко посмотрела на сына.
— Ты обещал, что девочка просто заболеет на день.
— Я обещал, что Саманту признают виновной!
Это признание прозвучало так громко, что медсестра у поста подняла голову.
Марк сам выдал всё. Не потому, что раскаялся. Он просто понял, что мать пытается оставить его единственным виновником.
Я достала телефон и вызвала дежурного сотрудника больницы. Не для мести. Мне нужно было, чтобы Нэнси больше не осталась с ними наедине.
Через час в отделении появилась представительница службы защиты детей, но я не позволила разговору превратиться в обычную семейную ссору. Я показала запись с камеры, снимок с магнитами, папку с подделанной подписью и письмо нотариуса.
Эвелин сначала отрицала всё.
— Я хотела лишь доказать, что Саманта плохая мать.
— Вы давали ребёнку опасные предметы, — ответила специалистка.
— Я не знала, что будет так!
— Вы знали достаточно, чтобы скрыть камеру, подготовить заявление и солгать врачу.
Марк сидел на пластиковом стуле, сжимая бумажный стакан. В нём давно остыл кофе.
— Я не хотел, чтобы Нэнси умерла, — сказал он.
Я посмотрела на него.
— Но ты согласился на то, что могло её убить.
Он опустил стакан на пол.
— Я боялся потерять всё. Дом, мастерскую, деньги отца. Мама сказала, что если ты получишь опеку, то заберёшь Нэнси и уедешь.
— Я собиралась увезти её от тебя после того, как ты позволил ей разрушить наш брак? Нет. Я собиралась защитить дочь.
Виктор приехал в больницу ближе к вечеру. Он принёс оригинал завещания в жёсткой кожаной папке. В комнате для переговоров пахло больничным мылом и тёплой бумагой.
— Господин Марк, — сказал он, — ваш отец оставил отдельное распоряжение. Если наследник использует ребёнка для получения денег, его доля передаётся в медицинский фонд имени Нэнси.
Марк поднял голову.
— Он не мог знать.
— Он знал вашу мать. И знал вас.
Это был неожиданный удар даже для меня. Отец Марка не просто оставил деньги внучке. Он предусмотрел возможность, что семья попытается превратить её в ключ от сейфа.
— Значит, я ничего не получу? — спросил Марк.
— Получите только право выплатить долги, которые уже сделали из имущества компании залог.
Марк закрыл глаза.
Эвелин вскочила.
— Ты обещал мне долю!
— Мама, ты отняла у меня дочь.
— Я делала это ради нас!
— Нет, — тихо ответил он. — Ты делала это ради денег.
Она замахнулась на него, но рука остановилась в воздухе. На пальце всё ещё блестело то самое кольцо. В красной коробке позже нашли чек на его покупку — оплата была снята со счёта Нэнси.
Это стало последней деталью, которую Марк не смог объяснить.
Эвелин больше не спорила. Она сняла кольцо и положила его на стол.
— Продайте, — сказала она. — Верните хотя бы это.
Я не почувствовала торжества. Передо мной сидела женщина, которая почти убила мою дочь, и мужчина, который позволил ей приблизиться к ребёнку. Деньги не могли сделать этот факт менее страшным.
Нэнси провела в больнице десять дней. Хирург предупредил, что восстановление будет долгим. Ей нельзя было бегать, поднимать тяжёлое и оставаться без наблюдения.
Каждый вечер я читала ей одну и ту же книжку про морских животных. Когда в тексте появлялось слово «рыбки», она крепче сжимала мою руку.
На четвёртый день Марк попросил увидеть дочь.
Я вошла к Нэнси одна.
— Папа пришёл, — сказала я.
Она долго смотрела на меня.
— Он будет сердиться?
— Нет.
— Он снова разрешит бабушке прийти?
— Нет.
Марк стоял у палаты, но не вошёл, пока Нэнси сама не кивнула.
Он сел на край стула, не приближаясь к кровати.
— Я виноват, — сказал он.
Нэнси молчала.
— Я думал о деньгах и позволил взрослому человеку сделать тебе больно.
— Бабушка сказала, что ты не хотел, чтобы я умерла.
Марк побледнел.
— Я не хотел. Но этого недостаточно.
Нэнси посмотрела на него серьёзно, по-взрослому.
— Тогда не давай ей больше рыбок.
Он кивнул.
— Никогда.
Через неделю Марк передал мне ключи от мастерской и все документы по счетам. Он не просил вернуться. Он подписал заявление, по которому управление наследством переходило независимому попечителю, а деньги направлялись на лечение Нэнси и на оплату операций детям, чьи родители не могли их себе позволить.
Эвелин должна была уехать из города до окончания разбирательства. Но главным наказанием для неё стало не это. Она потеряла доступ к тому, ради чего втянула в заговор собственного сына: к наследству, к дому и к семейному имени, которым так гордилась.
Я сохранила запись с камеры. Не как оружие. Как доказательство того, что Нэнси говорила правду, даже когда взрослые пытались заставить её молчать.
Однажды вечером дочь попросила принести ей розовую заколку, ту самую, которую я сжимала в больнице.
Я положила её рядом с подушкой.
— Зачем она тебе?
Нэнси приколола заколку к краю одеяла и посмотрела на меня.
— Чтобы ты видела, где я.
Я взяла её за руку.
За дверью палаты Марк ждал своего разрешённого часа, а на столе у Виктора лежало завещание, в котором имя Нэнси больше никто не мог использовать против неё.
Дочь закрыла книжку и тихо сказала:
— Мама, прочитай про китов. Только не про рыбок.
Пропустили начало?




