ЧАСТЬ 4 — Меня вызвали «на особое обслуживание» после смены, а начальник ресторана, прочитав приказ, резко побледнел

ЧАСТЬ 4

…Я вырвала трубку из руки Власова.

— Соедините меня с почтой.

— Это не деревенский разговор, — сказал Серебряков.

— Именно поэтому я и буду говорить.

В трубке трещало так, будто между Москвой и Донком протянули мокрую проволоку. Потом ответил усталый женский голос.

— Почтовое отделение Новосильского уезда.

— Меня зовут Валентина Жбычкина. Передайте моим родным: я жива. И спросите, кто подал заявление на отца.

— Девушка, вы понимаете, который час?

— Понимаю. Поэтому запишите каждое слово.

Я назвала фамилии из книги, даты и суммы. Пётр Андреевич диктовал адреса. Нина держала над столом обугленный лист, чтобы я не сбилась. Аграфена стояла у печи с кочергой, словно охраняла не кухню, а саму возможность говорить.

Серебряков сначала смеялся.

— Вы думаете, это вас спасёт? Пара женских криков и стариковская книжка?

— Не пара, — сказала Нина. — Нас девять.

Она вышла из кухни и через минуту вернулась с тремя официантками. Затем пришла горничная. Потом бухгалтерша, которую я прежде не видела. Каждая принесла свою вещь: расписку, чужой паспорт, записку с адресом, платёжную ведомость. Они выкладывали бумаги на стол, и маленькая кухня постепенно превращалась в место, где его ложь больше не помещалась.

Власов смотрел на документы молча. Наконец он снял перчатку и взял бухгалтерскую книгу.

— Павел, ты понимаешь, что это не ошибка в отчёте?

— Я выполнял распоряжения людей выше меня.

— Назови их.

Серебряков открыл рот, но не назвал никого. Он вдруг увидел то, чего раньше не замечал: полковник держал не револьвер, а список фамилий, и каждая фамилия могла потянуть за собой другую.

— У вас нет права меня задерживать, — сказал он.

— Я тебя не задерживаю, — ответил Власов. — Я отменяю твоё назначение и отправляю бумаги туда, где ими займутся без твоего участия.

— А девушки?

— Девушки будут давать показания, если захотят. Не по твоему расписанию.

Это было меньше, чем мне хотелось. Но больше, чем я могла представить ещё утром.

Потом открылась другая правда. Власов признался, что его брат действительно подписывал пропуска, однако делал это не ради Серебрякова. Он помогал женщинам уезжать, а взамен отдавал ему деньги из собственного жалованья. Серебряков заметил это и начал шантажировать его. Поэтому Пётр Андреевич так долго молчал: внучка старика находилась в доме, который принадлежал человеку из канцелярии.

— Почему вы не сказали раньше? — спросила я.

Пётр Андреевич провёл пальцем по потрёпанному краю книги.

— Потому что трусость иногда надевает форму осторожности.

К полудню меня отпустили. Но я не поехала обратно на фабрику. Я осталась в ресторане, пока переписывали показания всех женщин. Мне выдали новый пропуск — уже не на имя «мягкой и неграмотной», а на должность помощницы заведующего залом.

Серебряков потерял должность в тот же день. Его кабинет опечатали, а его список стал доказательством против него. Нину отправили работать в отдел снабжения. Аграфене разрешили забрать сына из долговой артели. Пётр Андреевич сам отвёз внучку к сестре в Тулу.

Мой отец вернулся домой через три недели. Заявление против него оказалось частью той же схемы: Серебряков хотел заставить меня поверить, что способен добраться до семьи. Отец приехал в Москву сердитый, худой и в старом армяке.

— Ты теперь Валентина? — спросил он.

— Для столицы. А дома я Варушка.

Он долго смотрел на меня, потом достал из кармана деревянную ложку. Я узнала её сразу: отец вырезал её, когда мне исполнилось восемь лет.

— Мать сказала, ты стала важной.

— Нет. Я просто научилась читать бумаги до конца.

Он усмехнулся.

— Значит, не зря тебя в школу отпускали.

Через несколько дней я вернулась в зал. На столе лежал тот самый костяной воротничок, который мне выдали в первую ночь. Я не стала его надевать. Отнесла на кухню и попросила Аграфену растопить им печь.

— Жалко, — сказала она.

— Он слишком много видел.

Вечером пришла новая девушка из деревни. Она стояла у порога с узелком и боялась сделать шаг.

— Мне сказали, здесь ищут работу, — прошептала она.

Я подвинула к ней стул.

— Работу — да. Женщин для чужих тайн — нет.

Она села. Я открыла перед ней книгу учёта, чистую страницу и положила рядом карандаш.

— Запиши своё настоящее имя.

Девушка взяла карандаш, но рука у неё дрожала.

Я накрыла её пальцы своей ладонью.

— Не бойся. Здесь оно должно остаться твоим.

За окном звенели трамвайные рельсы, а на кухне потрескивала в огне костяная застёжка от чужого платья.

Оцените статью