ЧАСТЬ 4
…Я вырвала трубку из руки Власова.
— Соедините меня с почтой.
— Это не деревенский разговор, — сказал Серебряков.
— Именно поэтому я и буду говорить.
В трубке трещало так, будто между Москвой и Донком протянули мокрую проволоку. Потом ответил усталый женский голос.
— Почтовое отделение Новосильского уезда.
— Меня зовут Валентина Жбычкина. Передайте моим родным: я жива. И спросите, кто подал заявление на отца.
— Девушка, вы понимаете, который час?
— Понимаю. Поэтому запишите каждое слово.
Я назвала фамилии из книги, даты и суммы. Пётр Андреевич диктовал адреса. Нина держала над столом обугленный лист, чтобы я не сбилась. Аграфена стояла у печи с кочергой, словно охраняла не кухню, а саму возможность говорить.
Серебряков сначала смеялся.
— Вы думаете, это вас спасёт? Пара женских криков и стариковская книжка?
— Не пара, — сказала Нина. — Нас девять.
Она вышла из кухни и через минуту вернулась с тремя официантками. Затем пришла горничная. Потом бухгалтерша, которую я прежде не видела. Каждая принесла свою вещь: расписку, чужой паспорт, записку с адресом, платёжную ведомость. Они выкладывали бумаги на стол, и маленькая кухня постепенно превращалась в место, где его ложь больше не помещалась.
Власов смотрел на документы молча. Наконец он снял перчатку и взял бухгалтерскую книгу.
— Павел, ты понимаешь, что это не ошибка в отчёте?
— Я выполнял распоряжения людей выше меня.
— Назови их.
Серебряков открыл рот, но не назвал никого. Он вдруг увидел то, чего раньше не замечал: полковник держал не револьвер, а список фамилий, и каждая фамилия могла потянуть за собой другую.
— У вас нет права меня задерживать, — сказал он.
— Я тебя не задерживаю, — ответил Власов. — Я отменяю твоё назначение и отправляю бумаги туда, где ими займутся без твоего участия.
— А девушки?
— Девушки будут давать показания, если захотят. Не по твоему расписанию.
Это было меньше, чем мне хотелось. Но больше, чем я могла представить ещё утром.
Потом открылась другая правда. Власов признался, что его брат действительно подписывал пропуска, однако делал это не ради Серебрякова. Он помогал женщинам уезжать, а взамен отдавал ему деньги из собственного жалованья. Серебряков заметил это и начал шантажировать его. Поэтому Пётр Андреевич так долго молчал: внучка старика находилась в доме, который принадлежал человеку из канцелярии.
— Почему вы не сказали раньше? — спросила я.
Пётр Андреевич провёл пальцем по потрёпанному краю книги.
— Потому что трусость иногда надевает форму осторожности.
К полудню меня отпустили. Но я не поехала обратно на фабрику. Я осталась в ресторане, пока переписывали показания всех женщин. Мне выдали новый пропуск — уже не на имя «мягкой и неграмотной», а на должность помощницы заведующего залом.
Серебряков потерял должность в тот же день. Его кабинет опечатали, а его список стал доказательством против него. Нину отправили работать в отдел снабжения. Аграфене разрешили забрать сына из долговой артели. Пётр Андреевич сам отвёз внучку к сестре в Тулу.
Мой отец вернулся домой через три недели. Заявление против него оказалось частью той же схемы: Серебряков хотел заставить меня поверить, что способен добраться до семьи. Отец приехал в Москву сердитый, худой и в старом армяке.
— Ты теперь Валентина? — спросил он.
— Для столицы. А дома я Варушка.
Он долго смотрел на меня, потом достал из кармана деревянную ложку. Я узнала её сразу: отец вырезал её, когда мне исполнилось восемь лет.
— Мать сказала, ты стала важной.
— Нет. Я просто научилась читать бумаги до конца.
Он усмехнулся.
— Значит, не зря тебя в школу отпускали.
Через несколько дней я вернулась в зал. На столе лежал тот самый костяной воротничок, который мне выдали в первую ночь. Я не стала его надевать. Отнесла на кухню и попросила Аграфену растопить им печь.
— Жалко, — сказала она.
— Он слишком много видел.
Вечером пришла новая девушка из деревни. Она стояла у порога с узелком и боялась сделать шаг.
— Мне сказали, здесь ищут работу, — прошептала она.
Я подвинула к ней стул.
— Работу — да. Женщин для чужих тайн — нет.
Она села. Я открыла перед ней книгу учёта, чистую страницу и положила рядом карандаш.
— Запиши своё настоящее имя.
Девушка взяла карандаш, но рука у неё дрожала.
Я накрыла её пальцы своей ладонью.
— Не бойся. Здесь оно должно остаться твоим.
За окном звенели трамвайные рельсы, а на кухне потрескивала в огне костяная застёжка от чужого платья.
Пропустили начало?




