ЧАСТЬ 4 — Я застала мужа у поленницы с его невесткой, но после моих слов улыбка свекрови исчезла

ЧАСТЬ 4

— Полина, если ты уедешь, Влада останется без меня…

Он произнёс это так, будто наконец случайно назвал настоящую причину всех своих криков.

В горнице никто не дышал.

Даже Мирон перестал плакать. Он сидел на руках у Петра Матвеевича и грыз угол своей шерстяной пелёнки.

Я смотрела на Родиона и думала не о Владе. Я думала о том, сколько раз он стоял рядом со мной в одной комнате и выбирал не меня.

— Значит, вот почему ты отправил отказ? — спросила я.

— Я не отправлял.

— Ты только что сказал, что Влада останется без тебя.

— Я имел в виду детей. Данила… он ничего не понимает.

Данила шагнул к брату.

— Не впутывай меня.

— Ты мой брат.

— А Полина твоя жена. Ты три года жил за её счёт и ещё украл у неё экзамен.

Родион вскочил.

— Следи за языком!

Пётр Матвеевич ударил ладонью по столу. Дерево глухо отозвалось, и с полки посыпалась мука.

— Сядь.

Родион замер.

Отец редко повышал голос. Именно поэтому его спокойствие прозвучало страшнее крика.

— Ты принёс паспорт Полины матери, — сказал он. — Ты знал о договоре. Ты знал, куда уходят деньги. Теперь выясняется, что кто-то отослал отказ в академию. Хватит прятаться за её спиной.

— Я хотел сохранить семью.

— Какую? — спросила я. — Ту, где я работаю за всех, а ты решаешь, куда мне можно ехать?

Родион отвернулся.

Галина Петровна схватилась за сердце, но Данила не бросился к ней, как обычно. Он только поставил на стол кружку воды.

— Пей, мама. И отвечай.

Свекровь посмотрела на него с обидой.

— Ты тоже против меня?

— Я против того, чтобы мою жену и детей кормили деньгами Полины, пока ты называла её неблагодарной.

Влада стояла у печи, прижав ладони к животу. Я заметила это движение и поняла, почему она всё время плакала.

— Ты беременна? — спросила я.

Она закрыла глаза.

— Десять недель.

Данила резко сел.

Родион прошептал:

— Влада…

— Я не знала, чей ребёнок, — сказала она. — Поэтому и боялась. Родион обещал, что разведётся. Потом сказал, что Полина сама уедет и всё решится.

В груди у меня было пусто. Не больно. Пусто, как в телятнике после того, как вынесли последнее ведро.

— Ты обещал ей развод? — спросила я.

— Я хотел уйти, — ответил Родион. — Но мать сказала, что без твоей работы хозяйство встанет. А Влада… она не могла ждать.

— И ты решил оставить меня без денег, без учёбы и с ребёнком на руках, чтобы всем было удобно?

Он провёл ладонью по лицу.

— Я испугался.

— Нет. Ты выбрал самый удобный страх.

Я взяла телефон и снова поднесла его к уху.

— Я не отправляла отказ. Что мне нужно сделать?

— Приехать завтра с паспортом и оригиналами документов. Место пока удерживают, — ответила сотрудница академии.

Я записала адрес на полях своего конспекта.

Тогда Галина Петровна сорвалась.

— Ты никуда не поедешь! Мирон останется здесь!

— Нет, — сказал Пётр Матвеевич.

Все повернулись к нему.

— Мирон поедет с матерью. А Полина заберёт свою долю и деньги.

— Какую ещё долю? — прошипела свекровь.

— Ту, что ты пыталась украсть поддельной подписью.

Он достал из папки не договор, а свидетельство о регистрации хозяйства. В документе значилось: часть племенного стада была приобретена на средства Полины, подтверждённые расписками владельцев и записями бухгалтерии. Пётр Матвеевич оформил долю на неё ещё до свадьбы, когда понял, что именно её знания спасают ферму.

Я смотрела на бумагу и не могла поверить.

— Почему ты мне не сказал?

— Потому что думал: Родион вырастет и станет мужчиной. Я ошибся.

Родион поднял голову.

— Отец, ты отдашь ей всё?

— Не отдаю. Возвращаю.

Это было хуже любого наказания для Галины Петровны. Она хотела удержать не только деньги. Ей нужна была власть над всеми, кто жил в этом доме. Теперь из её рук ускользало главное — право решать за других.

Данила снял с пальца связку ключей и положил на стол.

— Завтра я перевезу Полинины вещи в комнату у старой конторы. Там отопление есть. Пётр Матвеевич оформит документы.

Влада заплакала.

— А я?

Данила долго смотрел на неё.

— Ты поедешь к сестре. Я не знаю, смогу ли продолжать этот брак. Но ребёнок ни в чём не виноват.

Она кивнула, не поднимая глаз.

Я не стала её утешать. Но и злорадства не почувствовала. Влада была взрослой женщиной, а всё равно много лет жила по правилам, которые придумала Галина Петровна. Просто теперь эти правила ударили по ней самой.

Родион подошёл ко мне уже после полуночи. В доме пахло остывшей кашей и лекарством от сердца.

— Полина, можно поговорить?

— Говори.

Он остановился у стола. На его рукаве белела мука.

— Я могу поехать с тобой в город.

— Зачем?

— Помочь с Мироном.

— Ты не умеешь его кормить, укладывать и даже не знаешь, где лежат его тёплые носки.

Он опустил взгляд.

— Я научусь.

— Может быть. Но учиться ты будешь не рядом со мной.

— Ты меня совсем не любишь?

Я посмотрела на человека, за которого когда-то вышла, потому что он единственный в деревне умел смешно подражать гусю и носил мне яблоки в кармане.

— Я любила тебя достаточно, чтобы три года тащить на себе твою семью. Но этого оказалось недостаточно, чтобы ты стал тем, кому можно верить.

Он кивнул. Не спорил. Не просил прощения.

Утром я собирала вещи в маленький чемодан. Тетради легли сверху, рядом с детской рубашкой и жестяной коробкой из-под леденцов. Я забрала её пустой. Не как память о свекрови, а как доказательство того, сколько можно отдать, если никто не остановит тебя вовремя.

В половине восьмого у крыльца стоял автобус до района.

Пётр Матвеевич принёс мне папку с документами. Данила держал Мирона на руках. Влада ждала у сарая с дорожной сумкой, а Галина Петровна сидела на лавке, сжимая платок и глядя на двор, который больше не подчинялся одному голосу.

Родион подошёл последним.

— Я не знаю, что сказать.

— Тогда не говори.

Он посмотрел на сына.

— Можно я его обниму?

Я передала Мирона не ему, а Даниле.

— Сегодня нет. Ты должен сначала научиться быть отцом без зрителей.

Автобус дёрнулся. Я села у окна, но не стала смотреть на дом. На коленях лежал конспект, исписанный новыми цифрами и адресами.

Через час я приехала в академию. В приёмной пахло мокрыми пальто и горячим металлом батарей. Сотрудница сверила документы, поставила печать и подвинула ко мне заявление.

— Вы уверены, что хотите продолжить?

Я вспомнила телятник, ледяные поилки, свой платок в руках Влады и голос Родиона, который требовал, чтобы я осталась там, где меня никогда не считали равной.

— Уверена.

Она протянула мне пропуск.

На нём была моя фамилия — без чужой подписи, без приписки «работница семьи», просто моё имя.

Я прикрепила его к конспекту, открыла страницу с развитием зародыша и написала вверху дату экзамена.

А дома, в пустой жестяной коробке, впервые лежали не чужие деньги, а ключ от двери лаборатории.

Оцените статью