ЧАСТЬ 4
— Полина, если ты уедешь, Влада останется без меня…
Он произнёс это так, будто наконец случайно назвал настоящую причину всех своих криков.
В горнице никто не дышал.
Даже Мирон перестал плакать. Он сидел на руках у Петра Матвеевича и грыз угол своей шерстяной пелёнки.
Я смотрела на Родиона и думала не о Владе. Я думала о том, сколько раз он стоял рядом со мной в одной комнате и выбирал не меня.
— Значит, вот почему ты отправил отказ? — спросила я.
— Я не отправлял.
— Ты только что сказал, что Влада останется без тебя.
— Я имел в виду детей. Данила… он ничего не понимает.
Данила шагнул к брату.
— Не впутывай меня.
— Ты мой брат.
— А Полина твоя жена. Ты три года жил за её счёт и ещё украл у неё экзамен.
Родион вскочил.
— Следи за языком!
Пётр Матвеевич ударил ладонью по столу. Дерево глухо отозвалось, и с полки посыпалась мука.
— Сядь.
Родион замер.
Отец редко повышал голос. Именно поэтому его спокойствие прозвучало страшнее крика.
— Ты принёс паспорт Полины матери, — сказал он. — Ты знал о договоре. Ты знал, куда уходят деньги. Теперь выясняется, что кто-то отослал отказ в академию. Хватит прятаться за её спиной.
— Я хотел сохранить семью.
— Какую? — спросила я. — Ту, где я работаю за всех, а ты решаешь, куда мне можно ехать?
Родион отвернулся.
Галина Петровна схватилась за сердце, но Данила не бросился к ней, как обычно. Он только поставил на стол кружку воды.
— Пей, мама. И отвечай.
Свекровь посмотрела на него с обидой.
— Ты тоже против меня?
— Я против того, чтобы мою жену и детей кормили деньгами Полины, пока ты называла её неблагодарной.
Влада стояла у печи, прижав ладони к животу. Я заметила это движение и поняла, почему она всё время плакала.
— Ты беременна? — спросила я.
Она закрыла глаза.
— Десять недель.
Данила резко сел.
Родион прошептал:
— Влада…
— Я не знала, чей ребёнок, — сказала она. — Поэтому и боялась. Родион обещал, что разведётся. Потом сказал, что Полина сама уедет и всё решится.
В груди у меня было пусто. Не больно. Пусто, как в телятнике после того, как вынесли последнее ведро.
— Ты обещал ей развод? — спросила я.
— Я хотел уйти, — ответил Родион. — Но мать сказала, что без твоей работы хозяйство встанет. А Влада… она не могла ждать.
— И ты решил оставить меня без денег, без учёбы и с ребёнком на руках, чтобы всем было удобно?
Он провёл ладонью по лицу.
— Я испугался.
— Нет. Ты выбрал самый удобный страх.
Я взяла телефон и снова поднесла его к уху.
— Я не отправляла отказ. Что мне нужно сделать?
— Приехать завтра с паспортом и оригиналами документов. Место пока удерживают, — ответила сотрудница академии.
Я записала адрес на полях своего конспекта.
Тогда Галина Петровна сорвалась.
— Ты никуда не поедешь! Мирон останется здесь!
— Нет, — сказал Пётр Матвеевич.
Все повернулись к нему.
— Мирон поедет с матерью. А Полина заберёт свою долю и деньги.
— Какую ещё долю? — прошипела свекровь.
— Ту, что ты пыталась украсть поддельной подписью.
Он достал из папки не договор, а свидетельство о регистрации хозяйства. В документе значилось: часть племенного стада была приобретена на средства Полины, подтверждённые расписками владельцев и записями бухгалтерии. Пётр Матвеевич оформил долю на неё ещё до свадьбы, когда понял, что именно её знания спасают ферму.
Я смотрела на бумагу и не могла поверить.
— Почему ты мне не сказал?
— Потому что думал: Родион вырастет и станет мужчиной. Я ошибся.
Родион поднял голову.
— Отец, ты отдашь ей всё?
— Не отдаю. Возвращаю.
Это было хуже любого наказания для Галины Петровны. Она хотела удержать не только деньги. Ей нужна была власть над всеми, кто жил в этом доме. Теперь из её рук ускользало главное — право решать за других.
Данила снял с пальца связку ключей и положил на стол.
— Завтра я перевезу Полинины вещи в комнату у старой конторы. Там отопление есть. Пётр Матвеевич оформит документы.
Влада заплакала.
— А я?
Данила долго смотрел на неё.
— Ты поедешь к сестре. Я не знаю, смогу ли продолжать этот брак. Но ребёнок ни в чём не виноват.
Она кивнула, не поднимая глаз.
Я не стала её утешать. Но и злорадства не почувствовала. Влада была взрослой женщиной, а всё равно много лет жила по правилам, которые придумала Галина Петровна. Просто теперь эти правила ударили по ней самой.
Родион подошёл ко мне уже после полуночи. В доме пахло остывшей кашей и лекарством от сердца.
— Полина, можно поговорить?
— Говори.
Он остановился у стола. На его рукаве белела мука.
— Я могу поехать с тобой в город.
— Зачем?
— Помочь с Мироном.
— Ты не умеешь его кормить, укладывать и даже не знаешь, где лежат его тёплые носки.
Он опустил взгляд.
— Я научусь.
— Может быть. Но учиться ты будешь не рядом со мной.
— Ты меня совсем не любишь?
Я посмотрела на человека, за которого когда-то вышла, потому что он единственный в деревне умел смешно подражать гусю и носил мне яблоки в кармане.
— Я любила тебя достаточно, чтобы три года тащить на себе твою семью. Но этого оказалось недостаточно, чтобы ты стал тем, кому можно верить.
Он кивнул. Не спорил. Не просил прощения.
Утром я собирала вещи в маленький чемодан. Тетради легли сверху, рядом с детской рубашкой и жестяной коробкой из-под леденцов. Я забрала её пустой. Не как память о свекрови, а как доказательство того, сколько можно отдать, если никто не остановит тебя вовремя.
В половине восьмого у крыльца стоял автобус до района.
Пётр Матвеевич принёс мне папку с документами. Данила держал Мирона на руках. Влада ждала у сарая с дорожной сумкой, а Галина Петровна сидела на лавке, сжимая платок и глядя на двор, который больше не подчинялся одному голосу.
Родион подошёл последним.
— Я не знаю, что сказать.
— Тогда не говори.
Он посмотрел на сына.
— Можно я его обниму?
Я передала Мирона не ему, а Даниле.
— Сегодня нет. Ты должен сначала научиться быть отцом без зрителей.
Автобус дёрнулся. Я села у окна, но не стала смотреть на дом. На коленях лежал конспект, исписанный новыми цифрами и адресами.
Через час я приехала в академию. В приёмной пахло мокрыми пальто и горячим металлом батарей. Сотрудница сверила документы, поставила печать и подвинула ко мне заявление.
— Вы уверены, что хотите продолжить?
Я вспомнила телятник, ледяные поилки, свой платок в руках Влады и голос Родиона, который требовал, чтобы я осталась там, где меня никогда не считали равной.
— Уверена.
Она протянула мне пропуск.
На нём была моя фамилия — без чужой подписи, без приписки «работница семьи», просто моё имя.
Я прикрепила его к конспекту, открыла страницу с развитием зародыша и написала вверху дату экзамена.
А дома, в пустой жестяной коробке, впервые лежали не чужие деньги, а ключ от двери лаборатории.
Пропустили начало?




